Закрыла дверь, постояла секунду. И почувствовала, как сердце снова делает то, чему я уже несколько раз приказала прекратить – ускоряется. Без причины. Без разрешения.

Развернулась и пошла по коридору ровно, спокойно, профессионально. Внутри – пылало.

Это просто пациент, – сказала я себе в третий, в четвертый, в пятый раз.

Глава 3

Третья ночь дежурства всегда самая тяжелая.

Не первая. В первую ты еще держишься на адреналине и кофе. Не вторая. Во вторую работает упрямство. Третья – это когда тело начинает честно говорить тебе, что оно думает о твоем выборе профессии.

Ноги гудят, глаза щиплет. Мысли становятся медленными, тягучими, как мед из холодильника. Было около полуночи, когда я взяла лоток с перевязочным материалом и пошла в третью палату.

Плановая перевязка была рутиной. Я делала это тысячу раз. Людей не хватало, многие в отпуске, лето, прекрасная пора, только не для меня.

Я говорила себе именно это, пока шла по темному коридору мимо поста дежурной медсестры, мимо закрытых дверей, мимо тихого гудения ламп дневного света, которые ночью казались особенно холодными. Плановая перевязка, ничего особенного.

Постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Палата была погружена в полумрак, горел только ночник над кроватью, маленький, желтый, отбрасывающий мягкий круг света. Капитан не спал, лежал на спине, закинув здоровую руку за голову, и смотрел в потолок с таким видом, будто потолок был виноват в чем-то серьезном.

Когда я вошла, он повернул голову.

– Поздно для визитов, доктор, – голос был тихим, без обычной дерзости.

– Перевязка по расписанию, – поставила лоток на тумбочку, придвинула стул. – Как температура?

– Не знаю. Нормально.

– Это не медицинский ответ.

– Тридцать семь и шесть. Оля мерила в десять.

– Уже лучше, – надела перчатки, начала аккуратно снимать повязку с бока. Работала методично, привычно. – Лежите спокойно.

Он лежал спокойно.

Это само по себе было неожиданностью, за три дня я привыкла к тому, что любое мое прикосновение он встречает если не сопротивлением, то как минимум напряжением. Сейчас он просто лежал и смотрел в потолок.

Расслабленный, насколько вообще мог быть расслаблен такой человек. Это было похоже на то, как расслабляется большой зверь, который решил, что опасности нет. Не потому что доверяет, а потому что сам выбрал этот момент как безопасный.

Сняла повязку. Рана заживала хорошо, даже лучше, чем я ожидала. Организм этого мужчины работал с той же яростной упрямостью, с которой работал он сам. Я обработала края, проверила швы, начала накладывать свежий бинт.

И вот тогда я почувствовала это. Тепло.

Его тело было горячим даже при нормальной температуре: плотным, живым теплом, которое исходило от кожи и, казалось, заполняло все пространство вокруг. В ночной тишине, в маленьком круге желтого света, это тепло было очень ощутимым.

Я работала аккуратно, профессионально, и старалась не думать о том, насколько близко сижу. Насколько тихо вокруг. Насколько он большой даже лежа, даже с закрытыми глазами и раненый.

– Больно? – спросила, когда переходила к бедру.

– Нет.

– Тимофей Александрович.

Пауза.

– Терпимо.

– Я уже учу ваш словарь, – сказала. – «Нет» означает «да, но я не скажу». «Терпимо» означает «больно, но не критично». Что у вас означает «плохо»?

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В полутьме его взгляд был мягче, что ли. Или просто ночь убирала часть брони.

– Не знаю, – сказал медленно. – Давно не говорил этого слова.

Не ответила, продолжила работать. Мы молчали несколько минут, это молчание было странным. Не неловким, как бывает между чужими людьми, которым не о чем говорить. Каким-то другим, плотным, наполненным.

– Ты всегда сама ходишь на ночные перевязки? – спросил наконец.

– Когда хочу убедиться в состоянии пациента – да.

– Значит, беспокоишься?

– Это называется профессиональная ответственность.

– Это называется беспокоишься, – повторил он. Без улыбки, но в голосе было что-то теплое.