Сердце сделало что-то странное. Пропустило удар. Или добавило лишний, я не разобрала. Развернулась, вышла из палаты, не позволяя себе ни секунды промедления. За спиной раздался низкий, почти беззвучный смех. Такой, который чувствуешь скорее кожей, чем ушами.

Прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза. Коридор был пуст, раннее утро, смена еще не пришла.

Господи. Только не это.

Один день. Он здесь меньше суток, а я уже стою у стены с горящими щеками и пульсом, который не имеет права так себя вести. Глубоко вдохнула, выдохнула, отлепилась от стены.

Это пациент. Тяжелый. Проблемный. Невыносимый пациент, который будет нарушать режим, спорить с каждым назначением и смотреть на меня вот так – тяжело, в упор – до самой выписки.

Я скажу себе это столько раз, сколько потребуется. Но где-то глубоко, там, где я уже давно ничего не чувствовала, что-то шевельнулось. Тихо, осторожно, как огонь под пеплом, который казался давно потухшим.

Глава 2

Утро началось с того, что он снова пытался встать.

Я узнала об этом еще до того, как дошла до палаты по голосу медсестры Оли, который доносился из-за закрытой двери и снова высоким, почти умоляющим тоном. Я толкнула дверь без стука.

Тимофей стоял у кровати.

Стоял. На ногах. Держась одной рукой за спинку. Побелевшие пальцы, костяшки напряжены и при этом с таким выражением лица, будто это он делает одолжение всему отделению, оставаясь в пределах палаты. Больничная рубашка, голые ноги, перебинтованное бедро, на котором уже проступило свежее бордовое пятно крови.

– Вы с ума сошли? – вошла быстро, закрыла за собой дверь. – Ложитесь. Немедленно.

– Мне нужно в туалет, – сказал спокойно. Как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.

– Для этого существует судно и медперсонал.

– Я не буду ходить в туалет в судно, – произнес так же ровно и так же непреклонно, как, наверное, отдавал приказы. – Я хожу сам.

– Вы не ходите сам. У вас осколочное в бедре, швы на боку и температура тридцать восемь. Вы не ходите вообще, вы лежите и выздоравливаете. Это не обсуждается.

– Все обсуждается.

– Не в моем отделении.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Я видела, как едва заметно, самую малость, напряглась его челюсть. Он привык, что его слушаются, привык отдавать команды и получать четкое «есть». А я стояла напротив, скрестив руки, и не двигалась.

– Оля, – сказала, не поворачивая головы, – принесите свежий перевязочный материал. И позвоните Сомову, скажите, что у пациента из третьей снова разошелся шов.

– Шов не разошелся, – процедил Николаев.

– Пока нет. Но если вы простоите еще минуту, то разойдется.

Пауза. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать, прищуренным, острым, просчитывающим. Как будто искал в моих словах слабое место. Уязвимость, точку, куда можно надавить, чтобы я сдвинулась.

Не нашел.

Медленно, с явным усилием над собой, сел обратно на кровать. Коротко поморщился, я заметила. Боль была настоящей, сильной, он просто умел прятать ее так, как большинство людей прячут слезы: глубоко, за слоями выдержки и упрямства.

Подошла, присела на край стула рядом с кроватью, взяла его руку проверить пульс. Привычный жест, профессиональный, но он снова посмотрел на мои пальцы так, что я почувствовала это между лопатками.

– Тридцать восемь и две, – сказала, опуская его руку. – Воспалительный процесс. Если вы не будете соблюдать режим, температура поднимется выше, и тогда мы вернемся в операционную. Вы хотите снова на стол?

– Нет.

– Тогда лежите.

Он откинулся на подушки. Уставился в потолок тяжелым, мрачным взглядом человека, которому горизонтальное положение причиняет почти физическую боль. Не от ран, от самого факта беспомощности.

Я это понимала слишком хорошо, мужчины его склада переносят неподвижность хуже, чем боль. Быть слабым для него было страшнее, чем быть раненым.

– Почему вы вообще в армии? – спросил он вдруг, не отрывая взгляда от потолка.

– Это имеет отношение к вашему лечению?– я чуть приподняла бровь.

– Нет. Просто интересно.

– Военный госпиталь – это просто место работы, капитан.