Не ответила. Он снова замолчал. Я заканчивала перевязку бедра и вот здесь пришлось чуть развернуться, потянуться, чтобы зафиксировать бинт с внутренней стороны. Это был обычный рабочий момент, неловкий угол, неудобная позиция. Я потянулась, и моя рука легла на его бедро выше колена, просто чтобы придержать ногу.

Он не пошевелился.

Но что-то в нем изменилось, я почувствовала это раньше, чем успела понять. Мышцы под моей рукой стали другими. Не напряглись, нет. Скорее наоборот: как будто что-то отпустило и одновременно натянулось иначе.

Не подняла взгляд, продолжила работать.

– Маслова, – сказал тихо.

– Да.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь?

– В другой жизни, наверное. А мы уже на «ты»?

– Уже давно. А в этой отдыхаешь?

Завязала последний узел, выпрямилась и наконец посмотрела на него. Он лежал и спокойно, внимательно смотрел на меня. Без охоты, без дерзости, просто смотрел.

– В этой жизни я работаю.

– Это не ответ.

– Это честный ответ.

– Ты одна? – спросил и сразу поправился: – В смысле – без семьи.

Медленно, дала себе секунду, сложила использованный материал в лоток.

– Это точно не входит в анамнез.

– Нет. Просто спрашиваю.

– Была семья. Больше нет, – встала. – Все. Перевязка закончена.

Он не сказал ничего, только смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего мне захотелось уйти быстро. Не потому что взгляд был неприятным. Потому что был слишком понимающим.

Взяла лоток и пошла к двери.

– Пышка.

Остановилась, он впервые называл меня так серьезно. Всегда было с иронией, с вызовом, с этой своей дерзкой полуулыбкой. Сейчас было тихо, как будто слово было не прозвищем, а чем-то другим.

Обернулась, капитан устало, но очень внимательно смотрел на меня из-под полуприкрытых век.

– Спи хоть иногда, – сказал. – Ты нужна живой.

Я не нашлась с ответом. Просто кивнула и вышла.

В коридоре остановилась у окна, то самое окно, мимо которого хожу сотню раз за смену. Поставила лоток на подоконник, прижала ладони к прохладному стеклу.

Снаружи была ночь. Темная, тихая, с редкими фонарями и мокрым асфальтом, видимо, прошел дождь, а я и не заметила. Мир снаружи жил своей жизнью, совершенно не заботясь о том, что происходит в третьей палате хирургического отделения.

Мне бы его равнодушие.

Поняла кое-что важное стоя у этого окна, в половине первого ночи, с гудящими ногами и горящими щеками. Поняла, что проблема не в том, что он смотрит на меня. Смотреть – это одно. Проблема в том, что он видит.

Большинство людей смотрят на меня и видят доктора. Строгого, надежного, профессионального. Маслову, которая знает что делает, которую уважают и немного побаиваются. Эту роль я надела однажды, как хороший костюм, и с тех пор почти не снимала.

Он смотрел иначе.

Он смотрел так, как будто костюм его не интересовал. Как будто он видел что-то за ним. Что-то, что я давно привыкла прятать даже от себя: усталость, одиночество, ту самую пустоту, которую я называла спокойствием.

– Ты нужна живой.

Когда последний раз кто-то говорил мне что-то подобное? Я не могла вспомнить. Взяла лоток, пошла дальше по коридору, к следующей палате, к следующей перевязке, к следующей задаче.

Но что-то изменилось. Он назвал меня Пышкой, и в этот раз это прозвучало не как дерзость. Это прозвучало как имя. Мое имя – в его устах, в ночной тишине, тихо и почти нежно.

Еще немного, и мне начнет это нравиться.

Глава 4

Лис

Не сплю уже третью ночь подряд.

Не потому что больно, боль я умею отключать, этому учат еще на первом году службы, и за двадцать лет я отточил это умение до автоматизма. Боль – это просто сигнал. Информация. Ее можно принять, зафиксировать и убрать на задний план, как убирают лишний шум во время операции. Не слышишь – работаешь.

Не сплю по другой причине.

Потолок в этой палате белый, ровный и совершенно бессодержательный. Я изучил его за три дня так подробно, как не изучал карты местности перед иными выходами.