Она тихо, устало, счастливо засмеялась снова. Я стоял и держал ее и смотрел поверх ее головы на нашу прихожую, на куртку на крючке, на ее сапоги рядом с моими ботинками у порога.

Думал о том, что двадцать лет я жил в движении и считал это единственным способом существования. Задание, возвращение, снова задание. Никакого якоря, никакого места, которое ждет.

Теперь было место.

Теперь была прихожая с ее сапогами, и запах еды с кухни, и рыжие волосы у меня на плече, и маленькая синяя коробочка, из которой кольцо уже перешло на ее палец. И что-то еще, совсем новое, размером с горчичное зерно пока, что через несколько месяцев изменит все снова, и уже навсегда.

Я, Лис, который двадцать лет умел только уходить, стоял посреди своей прихожей и не хотел никуда.

– Есть хочу.

Она подняла голову. Посмотрела на меня, заплаканная, смеющаяся, с кольцом на пальце.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Еще могу сказать, что люблю тебя. Но это я уже говорил.

– Три раза за вечер.

– Буду говорить чаще.

Она покачала головой и пошла на кухню. Я снял свитер, повесил рядом с курткой и пошел следом. На пороге остановился на секунду.

Посмотрел на свою женщину, вот она стоит у плиты, волосы рассыпаны по плечам, на безымянном пальце левой руки что-то поблескивает в кухонном свете. Подумал: вот оно. Вот то самое, чему нет точного названия в оперативном словаре. То, ради чего стоит возвращаться. То, что держит крепче любого якоря.

– Пышка,– Марина обернулась.– Я рад.

Она смотрела на меня секунду, потом улыбнулась.

– Я тоже, – сказала тихо.– Я люблю тебя.