Снаружи послышались шаги, несколько человек, быстро, по лестнице. Голоса, узнал один – Ворон все-таки не выдержал и завел людей внутрь, не дождавшись отмашки. В другое время я бы сделал ему замечание, сейчас решил простить.

Марина не обернулась на шаги.

– Глубоко?

– Не знаю еще, – говорила коротко, по-деловому, и по этой деловитости я понимал, что она держит себя именно так, потому что иначе сейчас нельзя. – Молчи и дыши ровно.

– Слушаюсь, доктор Маслова.

Она не ответила, сжала что-то у моего бока крепче. Я почувствовал боль и не показал ее – привычка.

В дверях появились люди. Ворон, двое с ним, госпитальный охранник с растерянным лицом. Марина повернулась к ним.

– Носилки. Немедленно. И звоните наверх – пусть готовят операционную. Огнестрельное ранение брюшной полости, потеря крови, требуется экстренное вмешательство.

Охранник исчез, Ворон смотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят люди, которые одновременно рады видеть тебя живым и готовы убить сами.

Я прикрыл глаза на секунду.

– Не закрывай глаза.

– Я не сплю.

– Знаю. Все равно не закрывай.

Открыл глаза и посмотрел на нее. Она смотрела на рану, на руки, считала что-то в голове, работала. В этой женщине в такие моменты было что-то абсолютное, та самая уверенность человека, который нашел свое место и стоит в нем без сомнений.

Я подумал, что хочу сказать ей это вслух. Потом подумал, что успею.

Носилки появились быстро, Марина руководила точно, не повышая голоса. Когда меня перекладывали, боль стала острее, и я сжал зубы плотнее. Она шла рядом, держала руку на повязке, не убирала.

В коридоре она на секунду наклонилась ближе.

– Ты слышишь меня?

– Слышу каждое слово.

– Я буду оперировать тебя сама.

– Знаю.

– Ты не против?

Посмотрел на нее снизу вверх. Белый свет коридора за ее головой. Рыжие волосы, выбившиеся из косы, лицо собранное и родное.

– Ты уже делала это однажды. Справилась Пышка.

Она выпрямилась и пошла рядом с носилками. Впереди уже открывали двери операционного блока.

– На этот раз справлюсь быстрее. Я уже знаю, где у тебя что.

Это было последнее, что я услышал отчетливо. Потом свет стал ярче и тише одновременно, и я позволил себе наконец отпустить контроль, потому что знал: дальше она справится сама.

Она всегда справлялась.

Глава 20

Первый раз я оперировала его в половине третьего ночи.

Он был никем. Каталка, камуфляж, кровь, осколки. Позывной Лис, спецназ ГРУ, вторая положительная. Я стояла над ним четыре часа и думала только о том, что нужно сделать – чисто, точно, правильно.

Он был задачей. Сложной, интересной, требующей всего, что я умею. Я люблю такие задачи. Второй раз я оперировала его сейчас. И он был моим .

Это слово возникло само, без разрешения, пока я мыла руки перед операционной: горячая вода, щетка, привычные движения, тридцать секунд на каждую руку. Я смотрела на собственные пальцы под водой и думала: он мой.

Не в смысле собственности. В том смысле, в котором человек становится твоим, когда ты начинаешь узнавать его по шагам в коридоре и просыпаться раньше будильника в день его сложной перевязки.

Руки не дрожали. Я не позволила.

Сомов подал перчатки молча. Он работал со мной несколько лет и умел читать ситуацию без слов. Петрова встала на позицию ассистента. Анестезиолог был молодой, новый, я не помнила его имени, доложил показатели.

Все было в порядке, насколько это слово вообще применимо к огнестрельному ранению брюшной полости с повреждением мягких тканей и подозрением на задетое ребро. Я посмотрела на лицо Тимофея.

Без сознания он выглядел иначе, чем спящий. Я видела это раньше, на других пациентах, и всегда знала разницу. Сон расслабляет. Наркоз, это другое, это временное отсутствие, тело здесь, а человека нет.

Его лицо было закрытым так, как не бывало даже в самые глухие ночи, когда он лежал и смотрел в потолок. Взяла скальпель.