И вот тогда, в этот конкретный момент, когда инструмент лег в руку и все вокруг стало тем особенным операционным миром, где нет ничего лишнего, только задача, только работа, я почувствовала, что сейчас заплачу.

Не заплакала.

Запретила себе так же жестко, как запрещала дрожать рукам. Слезы в операционной – это конец. Это значит, что ты перестала быть хирургом и стала кем-то другим, кому здесь не место. Пока он лежит на этом столе, я хирург. Только хирург. Остальное потом.

Начала работать.

Рана была сложнее, чем выглядела снаружи. Пуля прошла наискось, задела нижнее ребро – скол, не перелом, это хорошо, застряла в мягких тканях, не дойдя до органов. Повезло. Его везение было каким-то отдельным, личным, упрямым, как и все остальное в нем.

Сомов работал рядом тихо и точно. Петрова подавала инструменты без задержек. Я работала и разговаривала с ним. Вслух, тихо, почти под нос, так что Сомов, наверное, слышал, но делал вид, что нет. Я не планировала этого, просто в какой-то момент поняла, что говорю, и не остановилась.

– Ты мог бы сказать мне, – сказала, не прекращая работать. – Просто сказать. Я бы не стала делать глупостей. Я хирург, я умею держать информацию внутри, это часть профессии.

Он, разумеется, не ответил.

– Я бы разозлилась, – продолжила. – Скорее всего, очень разозлилась. Но это лучше, чем три дня ходить и думать про Алину с ее журналами.

Сомов деликатно кашлянул. Я не обратила внимания.

– Ты мог бы доверять мне чуть больше. Я понимаю, что ты двадцать лет никому особенно не доверял, это видно, это буквально написано на тебе. Но я не тот человек, который выдаст лишнее. Ты должен был это понять к третьей неделе как минимум.

Пуля вышла чисто, передала ее Петровой и перешла к следующему этапу. Ребро я осмотрела внимательно, скол был чистым, без смещения. Не трогать, зафиксировать, зарастет.

– Первый раз я оперировала тебя и не знала, кто ты, – продолжила тихо. – Просто мужчина на каталке. Осколки, кровь, давление восемьдесят на сорок. Задача. Я люблю сложные задачи, ты должен это знать к этому моменту.

Пауза. Игла с ниткой, первый шов.

– Сейчас я знаю, как ты дышишь во сне. Знаю, что ты просыпаешься раньше рассвета и лежишь тихо, чтобы не разбудить. Знаю, что ты говоришь «нормально» когда болит, и «терпимо» когда болит сильно, и «все в порядке» когда совсем плохо. – Я вела шов ровно, стежок за стежком. – Я выучила твой словарь. Помнишь, я тебе говорила.

Монитор показывал ровный пульс. Хороший, сильный, как и должно быть у такого человека.

– Ты напугал меня сегодня, – сказала почти неслышно. – По-настоящему. Я стояла в том подвале и думала – он придет. Не надеялась, а именно знала. И когда ты вошел и я увидела тебя в дверях, я едва не сказала что-то совершенно неуместное прямо там, с этими двумя идиотами в масках.

Сомов снова кашлянул. Я снова не обратила внимания.

– А потом ты упал, и это было хуже всего. Вот этот момент был хуже подвала, хуже всего что было до. Потому что в подвале я злилась и держалась, а когда ты упал, я просто подхватила тебя руками и поняла, что не отпущу. Вот так вот просто поняла.

Второй слой ткани. Аккуратно, без спешки.

– Я прочла записку и уже простила, – помолчала. – Я тоже должна была написать тебе что-нибудь раньше, чем говорить, что все кончено, это было несправедливо. Я сделала выводы из того, чего не знала, и была абсолютно уверена в своей правоте, потому что у меня есть практика делать именно так. Это мой способ защищаться – уходить первой, пока не ушли без меня.

Финальный шов, выпрямилась, посмотрела на работу. Чисто. Правильно. Так, как должно быть.

– Сомов, закрываем, – сказала я обычным голосом.

– Давно готов, Марина Васильевна, – ответил он.

Последние минуты я работала молча. Говорить больше было нечего, все важное уже было сказано, пусть и в пустоту. Пусть он не слышал, я слышала себя, и этого было достаточно.

Когда все закончилось, я стянула перчатки и стала у его изголовья. Смотрела на него – живого, дышащего, с ровным пульсом на мониторе.