Вышел в коридор и пошел спокойно, ровно, как человек, который идет на утреннюю прогулку. Тело помнило все, чему его учили. Боль в бедре была просто информацией.

Лис вышел на охоту.

Глава 18

Пятница началась как все остальные пятницы.

Будильник в шесть, кофе стоя у окна, такси в половину восьмого. Госпиталь встретил привычным запахом и Олей у поста, которая протянула карты и сказала, что в четвертой палате ночью была температура, уже сбили. Я кивнула, взяла карты, пошла работать.

Архив мне понадобился около десяти.

Старые истории болезней хранились на цокольном этаже, в длинном помещении с металлическими стеллажами, куда персонал спускался редко и без удовольствия. Там всегда было прохладно, пахло пылью и старой бумагой, лампа дневного света в дальнем конце мигала при включении секунды три, прежде чем разгореться.

Знала этот архив наизусть, ходила сюда сама, потому что просить кого-то искать документы двадцатилетней давности было бессмысленно. Спустилась по лестнице, толкнула тяжелую дверь, вошла, лампа мигнула и разгорелась.

Я шла уже между стеллажами к нужному разделу, когда боковым зрением поймала движение слева, от стены. Быстрое, бесшумное и совершенно не похожее на то, как двигаются люди, которым нечего скрывать.

Белый халат. Маска на лице. Я успела открыть рот.

Один крик – короткий, резкий, настоящий. Именно тот звук, который производит человек не от испуга, а намеренно, вкладывая в него все, что есть. Ладонь накрыла рот раньше, чем я успела набрать воздух для второго.

Их было двое.

Первый держал крепко, профессионально, без лишних движений сзади. Именно так держат люди, которые делали это много раз и знают, что борьба только тратит силы. Второй стоял напротив и смотрел на меня.

Спокойные, деловые, совершенно пустые глаза над маской. Такие глаза я видела однажды у пациента с диссоциативным расстройством. Только там за пустотой было что-то сломанное. Здесь не было ничего. Просто работа.

– Тихо, – сказал второй. Негромко, без угрозы в голосе. Именно это было страшнее всего: он не угрожал, он констатировал. – Идешь с нами, не шумишь, и все закончится быстро.

Я не шумела.

Не потому что испугалась, хотя испугалась, это было бы глупо отрицать, страх это нормальная физиологическая реакция на угрозу жизни, я знаю это как врач и почувствовала это как человек. Но шуметь было некому: архив пустой, толстые стены, лампа мигает. Крик уже был. Либо услышали, либо нет.

Меня провели через техническую дверь в глубине архива, которую я за несколько лет работы не замечала ни разу. За ней был короткий коридор и небольшое подсобное помещение, какие-то трубы вдоль стен, старые ведра в углу, одна лампочка под потолком без плафона. Пахло сыростью и металлом. Первый вошел следом, закрыл дверь.

– Ждем, – сказал второй. Снова без интонации, достал телефон.

Я стояла у стены и смотрела на них. Руки они не связали, видимо, сочли лишним. Правильно сочли: куда я пойду отсюда. Первый встал у двери, второй набрал сообщение, убрал телефон в карман халата.

Белые халаты, маски, они вошли как персонал, спокойно, в рабочее время, когда хозяйственные ворота открыты для поставщиков. Кто-то подготовил это заранее. Кто-то знал расписание, знал архив, знал, что здесь внизу редко бывают люди.

Информатор внутри. Эта мысль прошла быстро и четко, как хороший диагноз. Потом пришла другая мысль. Совершенно не та, которая должна была прийти в такой ситуации.

Я подумала о Тимофее.

И разозлилась на себя за это немедленно и искренне. Меня держат в подвале двое людей с пустыми глазами, а я думаю о мужчине, с которым неделю назад сказала, что все кончено. Это клиническая картина, которую я сама себе поставила бы в другое время: острая эмоциональная зависимость с элементами мазохизма.

Впрочем, выбирать было не из чего. Думать все равно надо о чем-нибудь. Итак, Тимофей.