Они возьмут кого-то близкого. Создадут ситуацию, при которой я выйду сам. Это стандартная схема. Я применял ее сам с другой стороны.

Ворон прислал сообщение в четверг: подтверждение готовности, примерное окно двое-трое суток. Он предлагал поддержку, двух человек, тихо, без официального прикрытия. Я ответил: пусть будут в радиусе, но не внутри.

Чужие люди в отделении создадут движение, движение создаст нервозность, нервозность сломает схему. Лучше работать одному и знать каждый угол, чем ждать координации. Тело я проверял честно, без самообмана.

Бок держал при умеренной нагрузке, шов зарос плотно, Маслова работала хорошо, бедро при резком шаге давало о себе знать болью, которую можно игнорировать, но которая замедляет.

Плечо восстановилось лучше всего, почти полный объем движения. В целом: не оптимальная форма, но рабочая. Достаточная, чтобы думать и двигаться, этого хватит.

Марина в эти дни была закрытой. Я видел ее на обходах, точная, профессиональная, со взглядом, который касался меня ровно столько, сколько требовало дело, и немедленно уходил в сторону.

Она не была холодной, холод это тоже чувство, оно требует усилия. Она была отсутствующей. Делала все правильно и оставалась при этом где-то в другом месте.

Я понимал, что она думает. Понимал, что молчание выглядит как подтверждение худшего из ее версий. Она видела закрытые звонки, видела Алину, которая заходила по делам, настоящим делам, я всякий раз просил ее передать что-нибудь Оле или другим медсестрам, чтобы не ходить лишний раз самому и не привлекать внимания к своим перемещениям.

Случайность сложилась в картину, которую Марина прочитала по-своему. Она привыкла ждать худшего от людей. Это не ее вина, это то, что с ней сделали.

Объяснить я не мог. Если она знала об угрозе, она изменила бы поведение, человек всегда меняет поведение, когда знает, что находится в опасности. Профессионалы, которые шли за мной, читали людей не хуже меня, они бы это увидели.

Я выбирал между ее болью и ее безопасностью. Выбрал безопасность, это было правильным решением, и оно давалось мне тяжелее, чем любое физическое усилие за эти три недели. В четверг вечером я написал записку.

Сложил вчетверо, вложил в карман ее рабочего халата, который она оставила на спинке стула в ординаторской. Я зашел туда под предлогом вопроса к дежурному врачу, которого там не оказалось, и сделал это за десять секунд. Она найдет, когда найдет. Может быть, сразу, может быть, позже.

Главное, что она найдет.

Ночью я не спал, лежал и слушал госпиталь. Как он дышит в темноте, какие звуки нормальные, какие нет. Шаги медсестры на посту. Лифт на втором этаже в половине второго. Машина во дворе около тре, хозяйственная, я уже знал ее по звуку двигателя. Все в пределах нормы.

Думал о Марине. О том, как она стояла у моей кровати и говорила: между нами все. Голос ровный, лицо закрытое, и только руки сжатые чуть сильнее, чем нужно, говорили другое. Она умеет держать лицо, руки ее иногда выдают.

Я думал о том, что скажу ей, когда это закончится.

Не оправдание, не объяснение в несколько этапов. Просто правду, прямо, как умею. Про звонок Ворона, про то, почему молчал, про Алину и ее журналы. Про то, что три слова в записке это не все, что я хотел написать, просто остальное я скажу вслух, потому что такие вещи говорят вслух, глядя в глаза, а не оставляют на бумаге в чужом кармане.

Под утро я наконец закрыл глаза.

Поспал два часа, этому тоже учат, спать когда есть возможность и просыпаться чистым, без инерции. В шесть утра я был на ногах, умылся, сделал упражнения на плечо, проверил телефон.

Сообщение от Ворона пришло в шесть двенадцать.

Три слова: сегодня. они вошли.

Убрал телефон, надел спортивные штаны и футболку. Посмотрел на дверь палаты, обычная дверь, обычный коридор за ней. Где-то в этом здании сейчас находились люди, которые пришли меня убить.

Пусть попробуют.