Вечером сидела в ординаторской и смотрела в окно на темнеющий двор. Думала. Не хотела думать, но думала. Вот так это всегда и работает: запрещаешь себе, а мысли идут своим маршрутом, хорошо им известным.

Что я, собственно, знаю о Николаеве?

Мужчина, которому скучно в четырех стенах. Мужчина, который умеет читать людей и знает, как разговаривать с женщиной, чтобы она размякла. Который назвал меня красивой и говорил правильные слова в правильный момент, и я – взрослая, умная женщина с опытом одного сломанного брака – все равно повелась.

Потому что хотела повестись. Потому что было одиноко и потому что он смотрел на меня так, как давно никто не смотрел. А телефон? А Алина, выходящая без повода?

Вспомнила лицо Игоря у кафе. Беременная женщина рядом с ним, его рука, его улыбка. Тогда я тоже не сразу все поняла. Сначала просто чувствовала, что что-то не так, и объясняла это своей мнительностью, своей усталостью, своими комплексами.

Оказалось – не комплексы. Оказалось – просто правда, которую я не хотела видеть.

В пятницу утром я вошла в третью палату и закрыла за собой дверь. Тимофей сидел на кровати с телефоном в руках. Убрал его, когда я вошла, внимательно посмотрел на меня, сразу что-то почувствовал, я видела по тому, как чуть изменилась посадка плеч.

– Марина...

– Скажи мне одну вещь, – перебила, голос был ровным. Я им занималась все утро. – Что происходит.? Кому ты звонишь каждый день по несколько раз? Что ты скрываешь?

Пауза была долгая, нехорошая пауза.

– Рабочие вопросы.

– Рабочие вопросы, – повторила это медленно, проверяя на вкус. – Хорошо. А Алина? Она тоже по рабочим вопросам заходит без журнала и без назначений?

Что-то быстрое, неуловимое прошло по его лицу.

– Марина, послушай...

– Нет, – слово вышло тише, чем я хотела, но тверже. – Я скажу тебе сама. Мне не нужны объяснения, Тимофей. Потому что я уже все понимаю. Ты скучал. Ты был ранен, выбит из привычной жизни, и я оказалась рядом. Доступная, удобная, достаточно глупа, чтобы поверить в то, что хотела услышать.

– Это не так.

– Ты не объясняешь мне ничего, – голос у меня дрогнул, и я ненавидела себя за это. – Ты молчишь, это и есть ответ.

Он смотрел на меня. Я ждала – чего? Что он скажет что-то, что разрушит эту версию? Что объяснит телефонные разговоры, объяснит Алину, объяснит ту закрытость, которая появилась несколько дней назад и которую я сначала списывала на усталость?

Но мужчина молчал. Вот тогда внутри что-то сломалось, почти без звука, но сломалось и именно поэтому, было невыносимо.

– Между нами все, – сказала ровно, отчетливо, каждое слово отдельно. – Я твой лечащий врач. Только это. Больше ничего не было и не будет.

– Марина.

– Не надо.

Развернулась и вышла, прошла по коридору до конца крыла. Толкнула дверь запасного выхода на лестницу, которой почти никто не пользовался. Села на холодную бетонную ступеньку и сложила руки на коленях.

Подумала, что не буду плакать. Взрослая женщина, хирург, заведующая. Я давно умею не плакать. Игорь ушел – я не плакала. Смотрела ему вслед и шла на дежурство, потому что надо было идти.

Слезы пришли сами, без разрешения.

Настоящие слезы, те, которые долго держишь внутри, и когда они наконец выходят, уже не можешь контролировать ни их, ни то, что вместе с ними. Я сидела на ступеньке пустой лестницы и плакала, прижав ладони к лицу, тихо, почти беззвучно, потому что даже здесь боялась, что кто-то услышит.

Плакала не потому что он меня предал. Может, и не предал ничего, я не знала правды, я строила версии на пустом месте. Плакала потому что поверила, потому что позволила себе поверить, что вот этот человек, с серыми глазами и позывным Лис, видит меня и выбирает именно меня. Не несмотря на все то, чем я себя считала. А за это.

Три года я жила без этого чувства.