Быстро привела себя в порядок, застегнула халат дрожащими пальцами и, бросив на него последний взгляд, выбежала из палаты.

Сердце продолжало бешено колотиться. Между ног было мокро, горячо и сладко. Ноги дрожали. Я бежала по коридору на вызов, а внутри меня все еще пульсировало от удовольствия.

У меня были мужчины и не один, я была замужем, но такого секса не было никогда, даже признаться самой себе было стыдно.

Глава 15

Лис

Прошла неделя.

Целая неделя, в которой я жил двойной жизнью – и обе были настоящими.

Днем я был пациентом Николаевым. Сложным, упрямым, идущим на поправку по всем показателям. Отвечал на вопросы Геннадия Петровича, делал упражнения, читал, смотрел в окно.

Когда Марина приходила на обход, она была доктором Масловой: прямая спина, профессиональный тон, взгляд в карту. Все правильно, все по протоколу. Я не давил. Понимал. Броня нужна всем. У каждого своя.

Но когда дверь третьей палаты закрывалась поздно ночью и в узкой полосе света из коридора появлялась она – другая, с распущенными волосами и без халата поверх формы – доктор Маслова исчезала. И оставалась Марина. Моя Марина.

Эта женщина сводила меня с ума.

Не только телом, хотя и телом тоже, каждую ночь, каждый раз по-новому. Она сводила меня с ума тем, как умела быть собой только в темноте. Как доверяла мне это – темноту, тишину, себя без брони. Это было дороже всего остального.

Мы почти не говорили в эти ночи. Слова были дневными, осторожными, выверенными. Ночью они не нужны. Ночью у нее были руки, которые помнили меня на ощупь, и смех почти беззвучный, который она прятала у меня в плече, когда что-то шло не так как планировалось. И глаза – закрытые чаще, чем открытые, потому что с закрытыми глазами проще позволять себе быть счастливой.

Я смотрел на нее и думал: она не знает, какая она.

Не знает, что ее теплое тело – это не проблема, которую нужно прятать под широкими халатами. Что ее руки, которые помнят тысячи чужих ран, умеют быть невероятно нежными. Что когда она перестает контролировать свое лицо, оно становится красивым совершенно другой красотой – не строгой, не правильной, а настоящей.

Я хотел сказать ей это вслух.

Каждую ночь собирался и каждую ночь не говорил. Не потому что не умею. Потому что боялся, что она испугается. Что утром придет с прямой спиной и закрытым взглядом и скажет что-нибудь профессиональное про врачебную этику.

Она умела прятаться. Я умел ждать.

Сегодня ночью она задремала у меня на плече раньше обычного. Смена была тяжелой, я знал по тому, как она двигалась, когда пришла: чуть медленнее, чуть тяжелее. Я не торопил. Просто держал ее, слушал, как выравнивается дыхание, и смотрел в потолок.

Рыжие волосы разметались по моей груди.

Трещина у левого угла потолка, пятно над окном, все то же самое, но теперь я был здесь не один, и это меняло все.

Вот тогда я и понял.

Не вдруг, не как откровение. Тихо, как понимают что-то, что давно уже знал, просто не разрешал себе назвать словом. Я, тот человек, который двадцать лет держал людей на расстоянии вытянутой руки и считал это профессиональной необходимостью, влюбился.

В своего лечащего врача. В рыжую, упрямую, невыносимо закрытую женщину, которая вытащила меня с того края и которая до сих пор не верит, что достойна быть любимой просто так, без условий. Это пугало меня сильнее, чем что-либо за двадцать лет службы.

В три часа ночи завибрировал телефон.

Я осторожно взял с тумбочки телефон, чтобы не разбудить Марины. Она не проснулась, только чуть нахмурилась во сне и потянулась к тому месту, где я был. Я придержал плед, чтобы ей не было холодно, и взял трубку.

Номер закрытый. Я знал такие номера.

– Слушаю.

– Это Ворон, – голос был напряженным, без предисловий. Ворон никогда не тратил слов впустую. – У нас проблема. Те, кто тебя подорвал, вышли на госпиталь. Внутри есть информатор, они знают отделение. Готовятся, возможно, ближайшие дни.