Та сообщила с осторожностью человека, который передает новость, не зная, как она будет принята. Я кивнула, сказала «хорошо» и пошла по своим делам. Внутри что-то насторожилось, но я не стала разбираться, что именно.

В одиннадцать я взяла карту и пошла на обход. Третья палата, открыла дверь, вошла, Тимофей стоял у окна.

Не сидел на кровати, не лежал, а стоял, прямой, в спортивных штанах и серой футболке, скрестив руки на груди, смотрел на улицу. Когда я вошла, обернулся, и я сразу поняла, что сегодня что-то другое. Лицо было спокойным, но той особенной спокойностью, которая бывает перед чем-то важным. Не до, а уже в процессе принятого решения.

– Закрой дверь, – сказал он.

Не «пожалуйста». Не «Марина Васильевна». Просто – закрой. Я закрыла, осталась стоять у двери с картой в руках.

– Обход. Как самочувствие?

– Маслова, – сделал шаг от окна. – Убери карту.

– Не поняла…

– Убери карту и посмотри на меня.

В голосе не было грубости. Была та тихая, абсолютная твердость, которой не спорят. Я опустила карту вдоль бедра и посмотрела.

Он прямо, без прищура, без своей обычной оценивающей прохлады смотрел в ответ. Это было почти невыносимо, такой взгляд от такого человека. Я держала его секунду, две, потом мои глаза дернулись в сторону.

– Вот, – сказал он тихо. – Именно это.

– Что – это ?

Он прошел еще несколько шагов и остановился в двух метрах от меня. Достаточно близко, чтобы я чувствовала это расстояние как физическую величину.

– Ты отводишь взгляд каждый раз, когда я смотрю на тебя по-настоящему. Ты уходишь раньше, чем заканчивается разговор. Ты делаешь все правильно и быстро, чтобы не оставаться дольше, чем безопасно.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то профессиональное и закрывающее тему.

– Не надо, – сказал он. – Я не закончил.

Закрыла рот.

– Три дня ты ходишь с таким лицом, как будто приняла приговор и теперь его исполняешь. Я не знаю, что случилось, – он чуть качнул головой. – Нет, знаю. Слышал обрывок разговора про бывшего мужа.

Кровь бросилась в лицо.

– Это не твое...

– Послушай меня, – он говорил ровно, без нажима, но каждое слово стояло на своем месте как гвоздь. – Я двадцать лет читаю людей. Это моя работа, моя жизнь, я умею это лучше, чем что-либо другое. И я вижу тебя, Маслова. Не доктора, а тебя.

Я смотрела на него и молчала. Внутри что-то сжалось так, что стало трудно дышать ровно.

– Вижу женщину, которая решила, что она слишком много. Слишком сложная, слишком занятая, слишком... – он сделал короткую паузу, – пышная может быть. Слишком всего. И поэтому заранее уходит сама, раньше, чем успеет уйти кто-то другой.

Слово «пышная» в его устах прозвучало не как характеристика, а как что-то другое. Как будто он произнес его намеренно, чтобы я услышала именно так, как он это имеет в виду.

– Я не... – начала, остановилась. Потому что это была ложь, а он бы ее увидел немедленно.

– Тот человек, – сказал Тимофей, – который ушел и нашел себе другую. Он тебя не видел. Это его потеря, а не твой дефект. Разница важная.

В горле стало тесно, я смотрела на него и думала о том, что ненавижу этот разговор. Ненавижу, что он видит то, что я тщательно убирала за двойными стеклами профессионализма. Ненавижу, что он стоит передо мной в двух метрах и говорит вслух то, что я сама себе говорила только в самые темные ночи, наедине, без свидетелей.

– Тимофей Александрович...

– Тимофей, – поправил он. Без раздражения. Просто поправил.

Шаг вперед, теперь расстояние между нами стало меньше, он стал близко, ощутимо близко. Я должна была отступить, но не отступила.

– Ты знаешь, что я думал первые две недели? – спросил тихо.

– Нет.

– О том, как ты стоишь у операционного стола. Как ходишь по коридору. Как делаешь перевязку в темноте и думаешь, что я сплю, – помолчал секунду. – О том, что ты красивая. По-настоящему красивая. Не несмотря на «что-то», просто красивая.

Это было слишком. Слишком прямо, слишком близко, слишком похоже на то, что я запретила себе хотеть слышать.