– Тимофей Александрович, – в голосе, кажется, было все, что я думала прямо сейчас: усталость, раздражение и что-то еще, чему я не собиралась давать имя. – Вы пациент. Я ваш лечащий врач. Это единственные роли, которые существуют между нами в этих стенах. Моя личная жизнь, мои коллеги, мои отношения с ними – все это находится за пределами вашей компетенции. Полностью и окончательно. Вы меня понимаете?

Он смотрел. Долго.

– Понимаю, – сказал наконец.

– Хорошо.

Я встала, дошла до двери.

– Марина.

Не «Маслова». Не «Пышка». Просто – Марина. Впервые.

Остановилась, но не обернулась.

– Мне не скучно, – сказал он тихо. – Я не поэтому.

Вышла, дверь закрылась за мной без звука.

В коридоре Оля деликатно смотрела в другую сторону. Я прошла мимо поста, свернула в ординаторскую, налила себе кофе, который не собиралась пить, и встала у окна.

Мне не поэтому.

Прокрутила эти слова несколько раз так же, как прокручивают фразу на иностранном языке, пытаясь поймать точный смысл. Он имел в виду то, что я думаю? Или я уже начала слышать в его словах то, что хочу услышать?

Вот оно. Вот то самое, чего я так боялась.

Я поняла это стоя у окна с нетронутым кофе в руках: я думаю о нем слишком часто. Не как о пациенте с хорошей динамикой и сложным характером. Как о человеке, чей голос я узнаю еще в коридоре. Чью температуру помню без карты. О ком думаю первым делом, приходя на смену, и последним – уходя.

Это было не просто лишним. Это было опасным. Поставила кофе на подоконник и взяла следующую карту. Работа. Только работа.

Но имя – просто Марина , без отчества, без фамилии, тихо и как-то очень по-своему – уже стояло где-то внутри. И молчало там, как стоит что-то тяжелое и настоящее, что нельзя просто убрать с дороги.

Глава 6

Новенькую медсестру привели в отделение в понедельник утром.

Я стояла у поста и разбирала результаты анализов, когда в конце коридора появилась старшая медсестра Валентина Ивановна с молодой девушкой в новом, еще не помятом халате. Я подняла взгляд на секунду и снова опустила его в бумаги.

Секунды хватило, чтобы все понять.

Лет двадцать три, не больше. Высокая, тонкая, с той легкой уверенной осанкой, которая бывает у людей, привыкших, что на них смотрят. Светлые волосы забраны по регламенту, но так аккуратно, что прическа выглядела почти как с фотосессии. Халат сидел так, словно был сшит на заказ. Большие глаза с длинными ресницами осматривали отделение с нескрываемым любопытством.

– Марина Васильевна, – сказала Валентина Ивановна, подойдя к посту, – познакомьтесь. Семенова Алина Дмитриевна, из второго хирургического перевелась. Опыт год и три месяца, характеристика хорошая.

– Маслова, – сказала, не протягивая руки. – Добро пожаловать. Валентина Ивановна введет вас в режим. Вопросы по лечению и назначениям только через нее или через меня напрямую. Самодеятельности в отделении не приветствуется.

– Конечно, Марина Васильевна, – ответила Семенова. Голос мягкий, чуть грудной. Она открыто, без тени смущения улыбнулась моей сухости.

Я кивнула и вернулась к анализам.

Через полчаса я знала, что новенькая уже успела познакомиться со всеми пациентами мужского отделения. Это было заметно по изменившемуся общему фону коридора: где-то в глубине кто-то засмеялся, кто-то попросил воды с интонацией, которая не имела ничего общего с жаждой.

Нормальное явление, я видела такое не раз. Молодые красивые медсестры первые дни собирают вокруг себя внимание, потом все устаканивается, я не придала этому значения. До тех пор, пока не прошла мимо третьей палаты.

Дверь была приоткрыта. Я шла с картами, не собираясь заходить, плановый обход был через час. Но голос Семеновой услышала отчетливо.

– А правда, что у вас настоящие боевые награды? – спрашивала она. В голосе было то самое восхищение, которое молодые женщины умеют производить с хирургической точностью.

– Правда, – коротко ответил Тимофей.

– И сколько командировок? Если не секрет.

– Секрет.

– Ну хоть намекните.