Не стала останавливаться, прошла дальше ровным шагом, не меняя темпа. Зашла в процедурную, закрыла дверь, положила карты на стол. Внутри было что-то. Неприятное, острое, совершенно неуместное.

Я назвала это профессиональным беспокойством. Новая медсестра не должна отвлекать сложного пациента, это влияет на режим. Это обоснованная рабочая озабоченность. Сказала себе это четко и убедительно. Почти поверила.

К обеду Семенова уже знала по именам всех пациентов, помнила, кто какой чай предпочитает, и успела трижды заглянуть в третью палату по делам разной степени необходимости. Я фиксировала это боковым зрением, продолжая работать. Оля наблюдала за мной с осторожностью человека, который чувствует грозу, но не знает, с какой стороны ударит.

После тихого часа я шла с обходом. Третья палата была второй в списке. Соколова была там.

Она сидела на краю стула у кровати Николаева, не на краешке, а свободно, развернувшись к нему корпусом и рассказывала что-то про своего кота, который разбил любимую кружку. Тимофей лежал, смотрел на нее. И на лице у него было выражение, которого я прежде не видела.

Не холодная оценивающая прищуренность, с которой он смотрел на весь мир. Была просто легкость и расслабленность. Он слушал необременительную болтовню молодой красивой женщины, и ему было несложно.

Я вошла.

– Алина, у вас процедуры по второй палате не закрыты, – сказала ровно, не глядя на нее дольше секунды.

Она встала легко, без смущения, снова улыбнулась Тимофею:

– Потом расскажу, чем дело кончилось.

– Интригуете, – ответил он.

Она вышла, я открыла карту, взяла ручку. Почувствовала на себе взгляд и не подняла головы.

– Обход. Как бок?

– Нормально.

– Терпимо или нормально?

– Нормально, – повторил он. В голосе была усмешка. – Учла разницу.

– Встать можете?

– Да.

– Покажите.

Он медленно, с усилием встал, но уже без той деревянной осторожности первых дней. Прошел до окна и обратно, я смотрела на походку, на то, как держит корпус, как переносит вес. Все это было правильным. Хорошим. Он восстанавливался именно так, как должен был восстанавливаться.

– Хорошо, – сказала и сделала отметку в карте.

– Доктор?

– Да.

– Ты сегодня другая.

Не ответила, продолжала писать.

– Что-то случилось?

– Плановый обход, Тимофей Александрович. Ничего не случилось.

Он помолчал секунду.

– Медсестричка, она болтливая. Говорит не останавливаясь.

Я подняла взгляд, не хотела, но подняла. Мужчина смотрел на меня без усмешки. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то такое прямое и спокойное, что у меня перехватило дыхание на долю секунды.

– Это не моя забота.

– Я знаю. Просто говорю.

Закрыла карту и вышла. В коридоре Оля провожала меня взглядом. Я дошла до ординаторской, закрыла за собой дверь, подошла к окну. Тополя за стеклом качались от ветра. По двору шла санитарка с пустой каталкой.

Я стояла и думала о том, что Семенова молодая. Что ей двадцать три года, и она легкая, и у нее нет никакого багажа, и она умеет болтать про кота так, что суровый капитан спецназа лежит и слушает с расслабленным лицом. И что это совершенно нормально и не имеет ко мне никакого отношения.

Потом я подумала о том, как он сказал: она болтливая . И о том, что это было не наблюдение. Это было объяснение. Мне стало жарко. Я отошла от окна, взяла следующую карту и заставила себя думать только о ней.

Получилось. Почти. Но где-то на границе профессиональных мыслей все равно стояло это легкое, совершенно ненужное тепло. Стояло и никуда не уходило, сколько я ни приказывала.

Семенова пришла в отделение в понедельник. К среде я знала, что это надолго. И что следующие недели будут значительно сложнее, чем я планировала.

Глава 7

Лис

Реабилитация – это отдельный вид пытки.

Не сама боль, хотя боли хватало. Боль я умею терпеть и переплавлять во что-то рабочее, в топливо. Пытка была в другом: делать то, что раньше делал автоматически, теперь с усилием, медленно, под наблюдением.

Идти по коридору и думать о том, как идешь. Держать корпус и думать о том, как держишь. Контролировать то, что никогда не требовало контроля.