Когда наступила предрассветная тишина, и мы лежали, сплетенные, под тяжелым бархатным пологом, я чувствовала не стыд и не смятение. Я чувствовала глубочайший, вселенский покой. Его рука лежала у меня на талии, тяжелая и реальная. Его дыхание ласкало мои волосы.

Глава 22

Марья

Я проснулась не от света и не от звука. Проснулась от пустоты. От непривычной тишины в пространстве, которое уже успело наполниться его присутствием. Инстинктивно потянулась рукой через простыню, ища то твёрдое, прохладное вначале, а потом согретое тепло, которое грело меня всю ночь. Но пальцы нащупали лишь прохладный, пустой шёлк.

Сердце упало, совершив резкий, болезненный толчок. Я открыла глаза. Его половина широкой кровати была пуста. Одеяло аккуратно отогнуто, подушка сохранила едва заметный отпечаток. Паника, острая и липкая, подступила к горлу. Он ушёл? Сбежал? Как тогда, после звёзд?

И тут мой взгляд упал на его подушку. На тёмном шёлке лежал пион. Не просто цветок, а целое совершенство. Тёмно-бордовый, почти чёрный в глубине складок, бархатистый. На его лепестках дрожали крошечные, идеальные капли утренней росы, ловя первые лучи солнца. Он лежал так бережно, так преднамеренно, будто его только что положили самой осторожной рукой в мире. Я медленно протянула пальцы, коснулась прохладной, живой бархатистости. И улыбка — глупая, широкая, неподконтрольная — расплылась по моему лицу сама собой. Значит, не сон. Вся эта ночь — сплетение тел, его тяжёлое, сбивчивое дыхание у моего уха, тепло его кожи под моими ладонями, его тихие, вырванные из самой глубины стоны, когда все барьеры рухнули — всё это было реально.

Привести себя в порядок было ритуалом, полным смущённого волнения. Я ловила в зеркале своё отражение — растрёпанные волосы, чуть припухшие губы, глаза, в которых горел странный, новый огонь. Постаралась стереть с лица всё, кроме спокойствия, и спустилась вниз.

Он уже сидел за столом в солнечной столовой. Но не ел. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно, за которым Сад Предела медленно просыпался. Его профиль был задумчивым и суровым. На его месте лежала нетронутая тарелка. Он ждал. Ждал меня.

— Доброе утро, — сказал он, не поворачиваясь, но я знала — он уловил малейший шорох моего шага на каменном полу. Его голос был ровным, привычно низким, но в нём не было ледяной стены. Он звучал… собранно. Как струна, натянутая перед важным действием.

— Доброе, — выдохнула я, подходя к своему месту.

Только тогда он повернул голову. Его серебряные глаза встретились с моими, и в них промелькнуло что-то сложное — осмотр, оценка, что-то похожее на облегчение. Без слов он пододвинул ко мне тарелку. На ней лежали идеальные, золотистые оладьи, а рядом стоял маленький глиняный горшочек с тёмным, ароматным мёдом.

— Кушай, — произнёс он просто, и в этом одном слове был целый мир: забота, приказ, предложение мира.

Я принялась за еду, но вкус почти не чувствовала. Я наблюдала. Он сидел прямо, как всегда, но привычная броня неприступности дала трещину. Он не отворачивался, не погружался в свои мысли. Он молчал, но его взгляд — острый, пронзительный, всевидящий — был прикован ко мне. Он скользил по моим рукам, будто проверяя, не осталось ли следов вчерашних ожогов, по моему лицу, по волосам, по складкам моего платья. Это был не холодный анализ учителя. Это был взгляд. Голодный, неуверенный, пьющий каждую деталь. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, по моей коже бежали мурашки, а внутри всё сжималось от сладкого, тревожного предвкушения.

Тишину, густую и наполненную этим немым диалогом, разрезал голос Агафьи. Она появилась в дверях, её обычно добродушное лицо было озабоченным.

— Господин, вас спрашивают. У ворот.

Казимир слегка нахмурил брови, едва заметное движение.

— Кто?

— Не называет себя. Но… — Агафья помедлила, понизив голос, — пахнет старым лесом и магией, с которой давно не имели дела. Настойчиво требует аудиенции.

Я отложила ложку, любопытство перевесило смущение.

— Кто там? — спросила я.

— Неважно, — отрезал Казимир, поднимаясь. Его движения были плавными, но в них чувствовалась внезапная напряжённость. — Ты остаёшься здесь.