Это было невыносимо. Мышцы горели от статического напряжения, голова раскалывалась от противоестественного сосредоточения на «ничем». А в голове, предательски, всплывало совсем другое. Ощущение его холодных губ под моими. Ужас в его глазах. Слово «зачем?», висящее в космической тишине.

Я моргала, пытаясь сбросить образ, и пламя тут же вздрагивало, становясь синим и ледяным, обжигая пальцы холодным ожогом.

— Ай!

— Отвлеклась, — констатировал его голос без единой нотки сочувствия. — Снова. Начинай сначала.

Часы слились в одно белое, мучительное пятно. Пот струился по спине, смешиваясь со слезами бессилия и обиды, которые я яростно сглатывала. Он не кричал, не упрекал. Он просто заставлял начинать снова. И снова. Каждая неудача была безмолвным укором, каждое мелкое достижение — таким же безмолвным и немедленно обесцениваемым следующим, более сложным заданием.

— Я не могу… — наконец вырвалось у меня хриплым шёпотом, когда пламя в который раз погасло, а пальцы дрожали так, что я едва удерживала подсвечник. — Я больше не могу, Казимир. Хватит.

Он медленно подошёл. Его тень упала на меня, и я не видела его лица.

— «Не могу» — это оправдание для слабых, — произнёс он ледяным тоном. — Ты не слабая. Ты просто позволяешь себе отвлекаться. На глупости.

Это слово, произнесенное с такой убийственной, отточенной холодностью, вонзилось в самое сердце. Я подняла на него взгляд, глаза застилали предательские слезы.

— Это не глупости! — выкрикнула я, и голос мой сорвался. — Это… это чувства! Ты же сам учил меня их чувствовать!

— Я учил тебя чувствовать потоки силы, а не запускать их в бесполезное русло, — отрезал он. — Концентрация, Марьяна. Она нужна, чтобы в голове не было места ничему постороннему. Никаким… — он сделал едва уловимую паузу, — …порывам.

Он посмотрел на мои дрожащие, покрасневшие от ожогов руки, на свечу с застывшим, безжизненным фитилём. В его взгляде не было ни капли той нежности, что я мельком уловила в звёздном небе. Только холодная, профессиональная оценка.

— На сегодня достаточно. Ты достигла предела. Бесполезного предела, построенного на эмоциях. Завтра начнём снова. Рано.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа, не бросив взгляда. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась сидеть на холодном полу Обсидианового зала, сжимая онемевшие пальцы. Его последние слова висели в воздухе, ядовитые и чёткие: «Это чтобы в голове не было никаких глупостей» .

Глава 20

Казимир

Я наблюдал за ней со стороны, стоя в тени колонны, будто сам был частью этого чёрного обсидиана. Свеча в её руках плясала, меняя цвет от яростно-алого до ледяного синего, обжигая её кожу каждый раз, когда её мысль дрогнет. Каждый её вздрагивающий вдох, каждый сдавленный стон от ожога отдавался во мне тупой, рвущей изнутри болью. Я чувствовал запах горелой плоти — её плоти — и это было в тысячу раз хуже, чем запах тлена от портала в Бездну.

«Глупости, — мысленно повторял я себе, глядя, как она стискивает зубы, пытаясь снова сосредоточиться. — Нужно выжечь эти глупости. Это для её же блага. Чтобы она была сильной. Чтобы она могла уйти. Чтобы она… выжила без меня».

Но это была ложь. Правда была в том, как сжималось моё горло, когда по её щеке скатилась слеза, смешавшись с потом. Правда была в том, что я хотел одним движением разбить эту проклятую свечу, схватить её за эти измученные руки и… и что? Прижать к себе? Извиниться? Это было бы слабостью. А слабость в моём мире ведёт к гибели.

Тот поцелуй среди звёзд…

Когда её губы коснулись моих, мир не просто остановился. Он взорвался. И рассыпался. И родился заново. И всё это за одно мгновение.

Сначала — шок. Ледяной, парализующий. Как если бы сама бездна коснулась меня, но не с целью поглотить, а… с нежностью. Это было так неожиданно, так невозможно, что все мои защиты, все вековые щиты просто рухнули в одночасье. Я стоял, ничего не видя и не слыша, кроме мягкого, тёплого давления её губ и дикого хаоса, всколыхнувшегося в моей мёртвой, замёрзшей душе.