Это не было нежностью. Это было заявлением. Властным, требовательным, полным такой неистовой, накопленной страсти, что у меня потемнело в глазах. Его губы были горячими, настойчивыми, они двигались против моих, словно хотел вобрать в себя само мое дыхание, мою суть. В этом поцелуе была злость, отчаяние, давняя, томительная жажда и что-то еще… что-то такое, от чего все внутри дрогнуло и поплыло. Я замерла, парализованная шоком и этим всепоглощающим ощущением.

— Пусти, — еле выдохнула я ему в губы, когда он на секунду ослабил хватку.

— Ну уж нет, дорогая, — прошептал он хрипло, и его губы сорвались с моих, чтобы обжечь горячими, влажными поцелуями шею. Он вел меня назад, к изголовью кровати, а его рот спускался ниже, выискивая чувствительную кожу у ключицы. Каждое прикосновение его губ зажигало под кожей крошечные молнии, бежавшие прямо к низу живота. — Ты начала эту игру. Доиграй до конца.

Я пыталась оттолкнуть его, но мои руки, упершиеся в его мощную грудь, не слушались. Они чувствовали жар его тела сквозь тонкую ткань туники, твердые мышцы, бешеный стук сердца, который совпадал с моим собственным. Он поймал одну из моих рук, прижал ее к меху над изголовьем, и его пальцы сплелись с моими.

— Игнат… — попыталась я протестовать, но имя вышло предательски тихим, сдавленным.

— Мария, — ответил он шепотом, и в его голосе снова прозвучала та самая, сметающая все преграды нежность. Другой рукой он скользнул под край моей майки, и его ладонь, горячая и шершавая, коснулась обнаженной кожи на животе. Я вздрогнула всем телом.

Больше не было слов. Было только ощущение. Ощущение его веса, мягко прижимающего меня к постели, запаха его кожи — дымного, древесного, с оттенком железа и ночного ветра. Ощущение того, как он, не торопясь, почти с благоговением, снимает с меня одежду, и его взгляд, тяжелый и восхищенный одновременно, скользит по моему телу. Я видела, как темнеют его зрачки, как напряжение в его челюсти сменяется сосредоточенной, жадной нежностью.

Когда он вошел в меня, это было неизбежностью. Острое, щемящее чувство наполненности, смешалось с волной такого дикого, первобытного удовольствия, что я вскрикнула, вцепившись ему в плечи. Он замер на мгновение, прижав лоб к моему плечу, словно и сам был потрясен силой этого соединения. Потом он начал двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок, каждый отход, будто это был сложный, священный ритуал. Его дыхание становилось все более прерывистым, горячим у моего уха.

Я забыла, где я, кто я. Перестала сопротивляться, потому что само сопротивление стало бессмысленным перед лицом этого всепоглощающего ощущения. Мои ноги обвились вокруг его бедер, пальцы впились в его спину, чувствуя под ними игру мощных мышц. Он отвечал на каждое мое движение, каждый стон, будто читал меня, как открытую книгу. Он шептал что-то на незнакомом, гортанном языке, и эти слова, как заклинания, раскаляли кровь еще сильнее.

Волна нарастала медленно, неумолимо, собираясь где-то глубоко внизу живота. А когда она наконец накрыла, это было похоже на маленькую смерть и новое рождение одновременно. Я выгнулась, закинув голову, и мир взорвался искрами за закрытыми веками. Он последовал за мной почти сразу, с низким, сдавленным стоном, вжавшись в меня всем телом, и в этом последнем, отчаянном толчке было что-то похожее на капитуляцию.

Тишина, которая воцарилась потом, была густой, звенящей, наполненной только нашим тяжелым дыханием и треском догорающих свечей в бра. Он не отпускал меня, оставаясь внутри, его лицо было утоплено в изгибе моей шеи. Его вес давил, но это было приятно, по-своему уютно. Я лежала, глядя в темноту под балками потолка, чувствуя, как безумный стук сердца понемногу замедляется, а в членах разливается тяжелая, сладкая истома.

Он первым нарушил тишину, его голос был глухим, хриплым от страсти.

— Ошибка ли? — прошептал он прямо в мою кожу.

У меня не нашлось ответа. Только тихий, неуверенный вздох. Он наконец приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на меня. Его черные глаза, теперь без единого намека на металл, были темными, глубокими, как ночное небо. В них читалось то же смятение, что и во мне.

— Теперь, — сказал он тихо, проводя пальцем по моей растрепанной пряди волос, — ты уж точно не забудешь, и я — тоже.