— Зачем пришла, девонька? — спросила она, усаживаясь за стол и указывая мне на табурет напротив.
Я выложила ей все. Всю правду, от первого видения в зеркале до сегодняшнего пробуждения с татуировкой. Рассказала про книгу, которая изменилась, про сны-кошмары, про сны… другого свойства. Про угрозы и про поцелуи. Про портал и полнолуние. В конце, дрожащей рукой, протянула ей запястье с серебристым узором.
— Вот, — закончила я, и голос мой сорвался. — Я не понимаю, что это, и я боюсь.
Старуха долго молчала разглядывала татуировку, почти не мигая. Потом вздохнула, тяжело, из самой глубины.
— Почему приворот не отменила, когда была возможность? — спросила она просто.
— Я… я не знала, что это возможно! И как?! — воскликнула я. — Скажите, как его отменить? Почему я его в нашем мире не вижу, только во снах? Почему сны такие… настоящие?
— Да помолчи ты, дай подумать, — отмахнулась она, но не сердито, а с сосредоточенностью.
Она встала, достала с полки колоду карт, потрепанную, засаленную. Разложила их на столе особым узором, долго вглядывалась, перекладывала. Потом взяла с полки пучок каких-то трав, подожгла его над глиняной миской, что-то быстро и неразборчиво зашептала, наблюдая за дымом. Пепел высыпала на ладонь, посмотрела на узор. Снова вернулась к картам. Казалось, прошла целая вечность.
Наконец она подняла на меня свои синие, пронзительные глаза. В них не было страха, но была суровая, безрадостная ясность. — Плохо дело, девка. Очень плохо.
У меня похолодело внутри. — Что? Что плохо?
— Ты своим дурацким заклинанием, — сказала она медленно, — не просто приворожила мужчину. Ты связала с ним свою жизнь. Намертво. Время на отмену вышло. Теперь вы связаны. Пока смерть не разлучит. А может, и после нее.
— Но… сны…
— Сны — это мост. Он не из нашего мира. Я вижу… другое небо над его головой, другую землю под ногами. Мир, где магия — не глупая девчоночья игра, а часть всего сущего, как воздух. Этот узор, — она ткнула пальцем в мое запястье, — тому свидетель. Он не просто смирился с твоим приворотом. Он его… принял и скрепил. Ты понимаешь? Он еще и обручился с тобой. Обменялся клятвами, пусть и в твоем сне. Чтобы уже никто и ничто не смогло разорвать нити, что вас теперь связывают.
От ее слов стало физически дурно. Я сглотнула комок в горле. — Мы не венчались… Мы даже не говорили о таком.
— Я не знаю, что вы там делали, — сухо сказала старуха, — но этот знак, девка, — это печать. Знак того, что ты теперь его жена. В его мире. По его законам.
— Как жена?! — голос мой взвизгнул от нелепости и ужаса. — Я его даже не знаю! Я не хочу этого!
Старуха лишь бессильно развела руками, и в этом жесте была вся мудрость и все бессилие возраста. — Хотела — не хотела… Заклятье сильнее твоих хотений. Ты его запустила. Теперь пожинай.
— Как мне все вернуть? Как разорвать это? — спросила я, и в голосе прозвучала последняя, отчаянная надежда.
Она посмотрела на меня долгим, печальным взглядом и покачала головой. — Никак, милая. Пути назад нет. Смирись.
В комнате повисла тихая, окончательная тишина. Давящая. Безнадежная.
— Спасибо, — прошептала я автоматически, вставая. Помня деревенский обычай, порылась в кармане и достала гребень из слоновой кости, красивый, старинный. — Это… вам, за труд.
Она молча взяла гребень, кивнула. Ничего больше не сказала.
Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но не прочистил голову. Шла обратно к маминому дому медленно, будто сквозь густой сироп. Слова «жена», «связаны навсегда», «никак» гудели в ушах навязчивым, безумным приговором. Я смотрела на серебристый браслет на запястье. Он уже не казался красивым. Он казался кандалом. А самым страшным было то, что часть меня, та самая, что помнила его прикосновения и шепот в темноте, отозвалась на это слово — «жена» — не только ужасом, но и странным, предательским трепетом.