Глава 9

Я проснулась с ощущением, будто прошла через марафон, а не провела ночь во сне. Все тело ныло приятной, глубокой усталостью, мышцы были расслаблены и в то же время чувствительны, как после настоящей… близости. Я села на кровати, охватив голову руками. Воздух в комнате пах пылью и яблоками, а не дымом и кожей, но воспоминания были настолько яркими, тактильными, что казались реальнее этого утра.

«Почему он мне снится? Кто он? Какой портал? И почему эти комнаты… они как в замке, в какой-то древней крепости?»

Я умылась ледяной водой, стараясь стряхнуть оцепенение. Вода обжигала кожу, но не смывала ощущений. Его прикосновения, его поцелуи, вес его тела, низкий стон у моего уха — все это было выжжено в памяти, в нервах. Как такое возможно во сне? Сны ведь бывают размытыми, обрывчатыми. А это… это была полнота, которую я не испытывала никогда наяву.

Я сидела за кухонным столом у мамы, бесцельно ворочая ложкой в остывающей каше, и не могла выбросить его из головы. Мысли кружились вокруг него, как мотыльки вокруг огня. «Игнат». Имя отдавалось эхом где-то глубоко внутри, вызывая странное тепло и одновременно леденящий страх.

— О, ты себе татуировку сделала? — мамин голос прозвучал прямо над ухом. Она ставила на стол чашку с чаем. — А почему мне не сказала? Красиво, вроде.

— Что? — я очнулась, недоумевая.

Мама кивнула на мою руку. Я медленно опустила взгляд на левое запястье и замерла.

Вокруг запястья, будто тончайшая кружевная манжета, вился изящный рисунок. Не просто линии — это были тончайшие стебельки, маленькие, идеально прорисованные розочки с крошечными шипами и резные листики. Узор был сложным, искусным, словно работа ювелира, и имел легкий, едва уловимый серебристый отлив на смуглой коже. У меня НЕТ татуировок. Я их панически боюсь.

— Это… это не я, — пробормотала я, хватая руку другой ладонью. Кожа под рисунком была обычной, гладкой. Рисунок же казался частью ее, но не татуировкой в привычном понимании — не было ни припухлости, ни красноты. Он просто был.

Я вскочила и бросилась к умывальнику, с яростью стала тереть запястье мылом, потом жесткой стороной губки. Кожа покраснела и зачесалась, но узор не тускнел, не сдвинулся ни на миллиметр. В панике я схватила с полочки жидкость для снятия лака, налила на ватный диск и с отчаянием принялась скрести. Пахло ацетоном, кожу жгло, слезились глаза, но серебристые розочки продолжали безмятежно цвести на моем запястье.

— Что ты делаешь? С ума сошла! — закричала мама, вырывая у меня из рук бутылку. — Сожжешь кожу!

Я отшатнулась, прислонилась к печке и просто смотрела на эту метку. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по всему телу. Что это за ерунда? Что происходит?

Я опустилась в старое вольтеровское кресло у окна и уставилась в зимний сад, не видя его. Мама, ворча, ушла во двор — разговаривать с соседкой Анной Петровной. Их голоса доносились через приоткрытую форточку.

— …а наша Маруся, представляешь, всю ночь мучилась! — несся мамин взволнованный голос. — А ты бы знахарку позвала, Галина, — отвечал спокойный, неторопливый голос соседки. — Она бы шепнула, травкой попоила — и теленочек бы сам как миленький вышел. У нее рука легкая.

«Знахарка!»

Слово ударило в сознание, как молния. Я вскочила с кресла. Да! Если кто и знает, что со мной творится, так это она. Та самая старуха на окраине деревни, про которую все говорили, что она «ведьма», но в трудную минуту все равно шли к ней — за травкой от простуды, за советом, за «шепотком».

Я наскоро накинула куртку и, не сказав маме ни слова, почти побежала на окраину, к тому самому покосившемуся, но удивительно уютному на вид домику с резными наличниками.

Стучала в дверь долго, почти отчаявшись. Наконец дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стояла невысокая, очень худая старуха. Не страшная, не зловещая. Ее лицо было изрезано глубокими морщинами, как картой прожитых лет, а глаза, маленькие и необычайно яркие, пронзительно-синие, смотрели на меня так, будто видели насквозь.

— Здравствуйте, — выдохнула я, внезапно оробев.

— Здравствуй, — кивнула она и, не спрашивая, отступила, пропуская меня внутрь.

В доме пахло сушеными травами, воском и печеным хлебом. Было чисто, просто и как-то по-домашнему спокойно.