Весь вечер я была словно пустая оболочка, от которой остались лишь автоматические движения. Я мыла посуду, а в ушах гудел низкий, навязчивый голос старухи: «Связаны навсегда. Никак. Жена». Каждое слово вбивалось в сознание тяжелым, тупым гвоздем. Я смотрела на серебряный узор на запястье — нежный, изящный браслет из роз и шипов — и мне казалось, будто он прожигает кожу, оставляя под собой невидимый, вечный шрам. Я отвечала маме «да» и «нет», но сама не слышала ни ее вопросов, ни своих ответов. Внутри все скрутилось в один плотный, болезненный клубок из страха, стыда и полного бессилия. Больше всего я боялась ночи. Боялась темноты за веками. Боялась, что он придет снова. Что граница между сном и явью окончательно рухнет.

Но тело, измученное переживаниями и бессонными ночами, предало меня. Усталость навалилась свинцовой пеленой, и я провалилась в сон не как в отдых, а как в глубокий, беззвёздный колодец.

Одно мгновение — темнота маминой спальни, запах нафталина и яблок, следующее — я стою на мягком, темном паласе в его комнате. Теплый, живой свет свечей в железных бра озарял знакомые каменные стены, но воздух был иным — густым, наэлектризованным, словно после грозы. Он звенел тишиной, но тишиной особой, взрывной, наполненной эхом только что отгремевших слов.

Он стоял спиной ко мне, в центре комнаты, плечи напряжены. Он был не один. И он был… не только человек.

Его спина, обнаженная до линии бедер, была не просто мускулистой. От лопаток, из, казалось бы, самой плоти, раскрывались крылья. Огромные, кожистые, как у исполинской летучей мыши или дракона из древних легенд. Их темная, почти черная перепонка, пронизанная тончайшей паутиной жилок, поглощала свет, и только на изломах, где она натягивалась над костяными «пальцами», отливала зловещим бордовым и сизым, словно запекшаяся кровь или воронья сталь. Они были одновременно хрупкими, как пергамент, и излучали невероятную, сокрушительную мощь.

А в шаге от него, у массивной дубовой двери, застыла женщина. Она была высока и царственна. Огненные, медно-рыжие волосы, вьющиеся и живые, как пламя, струились по ее спине тяжелым каскадом почти до самых икр. Лицо — совершенное и ледяное от ярости. Ровный лоб, высокие скулы, тонкий, гордый нос. Но губы, полные и красивые, были сжаты в тонкую, белую от гнева ниточку, а глаза… Боги, ее глаза. Они вспыхивали ярким, ядовито-изумрудным светом, метали молнии, в которых читалась не просто злость, а глубокая, сокрушительная боль и оскорбление. Она была одета в нечто струящееся, цвета хвойной темноты и лесного тумана, и платье это, казалось, шелестело листьями даже в неподвижности.

Она меня не видела. Весь ее испепеляющий взгляд был прикован к нему.

Ее взгляд, полный такого презрения, что им можно было резать камень, скользнул по его крыльям, по напряженным мышцам спины, будто видя в них не силу, а падение, предательство.

— Я никогда тебе этого не прощу, — выдохнула она. Голос был низким, мелодичным, но каждый слог звучал отточено и холодно, как лезвие, опускаемое на наковальню. — Никогда.

Она вышла. Дверь захлопнулась с грохотом.

Он не шелохнулся. Стоял, опустив голову, мощные крылья слегка вздрагивали на самых кончиках, выдавая внутреннюю бурю. В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина, которую лишь подчеркивало потрескивание воска в свечах. Мне стало невыносимо неловко. Я вторглась в самое сердце чужой драмы, в самую свежую, кровоточащую рану.

— Извини… — мой голос прозвучал тихим, чужеродным шепотом в этой каменной гробнице. — Что помешала.

Он вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Крылья инстинктивно, со свистящим звуком натягивающейся кожи, сомкнулись, прижались к спине, и он резко, почти опасливо, обернулся.

— Боги! Маша! — в его восклицании смешался неподдельный шок, растерянность и что-то неуловимое, тревожное. — Как давно ты тут? — бросил он вопрос, но даже не дожидаясь ответа, взгляд его затуманился, будто он прислушался к чему-то внутри. — Хотя… недавно. Сразу после всплеска. После того, как она… Черт!

Он выглядел разбитым. На его обычно непроницаемом лице читалась усталость до мозга костей и тяжелая, давящая вина. От этого у меня в груди сжалось что-то теплое и колючее одновременно.