Связь оборвалась, оставив после себя лишь оглушительную тишину. Борко медленно, как в тяжёлом сне, опустил руку с артефактом на стол. Он уставился в покрытую резьбой дубовую панель стены, но не видел её. Перед его внутренним взором проплывали картины: мешки с золотом, пропавшие караваны, «несчастные случаи» со слишком любопытными чиновниками… Всё, во что он был вмешан по кивку министра. Всё, за что теперь пришло время платить по чудовищному счёту.

«Дилиньк».

Новый сигнал заставил мужчину вздрогнуть так, что он едва не упал со стула. Борко медленно, будто во сне, поднял артефакт. Голос, который он услышал, вогнал в его душу новый заряд ледяного ужаса.

— Слушай меня и не перебивай, у меня считаные секунды, — донёсся из камня тихий, хриплый голос, прерываемый коротким, сухим, надсадным кашлем. Борко узнал его. Это был он. Сам министр финансов.

— Но… как? — выдавил начальник гарнизона, не веря своим ушам. Как министр может с ним говорить из королевского подвала?

— Борко, твоя наивность порой просто поражает, — в голосе министра прозвучала ядовитая, измученная насмешка, тут же перекрытая новым приступом кашля. — Неужели ты думал, что у меня не было своих козырей в рукаве? Вопрос не в том, «как», а в том, что ты будешь делать сейчас.

— Нет, нет, господин министр, не хочу знать «как»! — Борко затряс головой, словно собеседник мог его видеть. — Чем… чем могу служить?

— Что, почувствовал, как земля уходит из-под ног, Борко? — министр говорил тихо, но каждое слово было отточенным клинком. — Как только твой господин пал, так сразу и дух испустил? Предатели и трусы повсюду… Мне, думаю, уже не выбраться из этого подвала. Меня переиграли. Блумфорст не только выжил, но и дал показания под магической клятвой. Уверен, добраться до короля ему помог этот старый интриган, тайный министр… — он снова закашлялся. — Хотя… не за этим я с тобой связался, не за исповедью. Ты, Борко, закончишь то, что начал.

— Но… зачем? — голос Борко сорвался на жалобный шёпот. — Теперь это уже бессмысленно…

— А затем! — голос министра внезапно прорезала такая дикая, неприкрытая ярость, что Борко дёрнулся, — если мне суждено сгнить в этой яме, то и Блумфорст заплатит самой дорогой монетой! Слышишь меня?! Он потеряет своих драконят! Даю тебе два дня. Не больше. Мои люди, те, что ещё на свободе, уже выехали к тебе. И знай — они с огромным удовольствием привезут в столицу не только драконят, но и твою голову. Или ты хочешь оказаться в соседней камере? Я могу устроить. Уверен, дознаватели будут в восторге, заполучив ещё одного участника моих «предприятий».

Угроза повисла в воздухе, густая и удушающая, словно смрадное болотное испарение. Она проникала в лёгкие, отравляла разум, не оставляя ни единой лазейки для надежды. У Борко не было выхода. Никакого. Вообще.

Всего полгода назад он с таким жаром обсуждал с министром свои карьерные перспективы.

«Подержись на границе годик-другой, Борко, — говорил тот, пододвигая бумаги на подпись. — Прояви себя, а уж я позабочусь, чтобы твои заслуги не остались незамеченными в столице. Генеральские погоны — дело ближайшего будущего».

И Борко верил. Верил настолько, что безропотно тянул лямку в этой богом забытой дыре, вдали от столичных благ и интриг, лелея в душе честолюбивые мечты. А что теперь? Теперь речь шла не о погонах, а о простом, животном выживании. О том, чтобы сердце не проткнули королевской пикой, а шею не стянула верёвка палача. Сохранить жизнь — вот единственная, жалкая, ничтожная цель.

— Нет… прошу, не нужно этого… — в голосе осталась лишь обречённость. Он медленно опустил голову на холодную, отполированную годами столешницу. Лоб прижался к гладкому дереву, и эта прохлада была единственным, что хоть как-то отрезвляло его раскалённый паникой мозг. Его плечи сгорбились, сломались под этой неподъёмной тяжестью. — Я… — он сглотнул комок горькой, беспомощной ярости, подступивший к горлу. — Я всё сделаю, как прикажете.

— Мои люди будут в деревне. Ты передашь им детей.

— Но… как я их узнаю? — с трудом выдавил Борко, чувствуя, как его разум, отказывающийся принимать реальность, медленно погружается в трясину.

— Борко, ты что, от страха совсем разучился мыслить? — министр фыркнул с презрением. — Они тебя узнают.