Солдаты шли молча, скучающими взглядами окидывая наше шествие, а женщины вовсю переговаривались и смеялись. На опушке я остановилась, показала им первые, самые простые травы — душицу, зверобой, подорожник и несколько местных трав, что не росли на Земле.

Мы растянулись в неровную линию и, словно огромное живое сито, двинулись в зелёную, шумящую листвой чащу. Лес, обычно такой тихий и пугающий, в этот миг наполнился голосами и смехом.

Глава 36

Кабинет начальника гарнизона тонул в полумраке. Плотные бархатные шторы, некогда символ статуса, были задёрнуты, скрывая происходящее внутри от посторонних глаз. Воздух был спёртым и густым, пахнущим пылью, старым деревом и страхом. Запахом, который, казалось, навсегда въелся в деревянные панели стен.

Борко сидел за массивным дубовым столом, но его поза была далека от начальственной невозмутимости. Сшитый на заказ мундир, обычно сиявший безупречностью, был расстёгнут, открывая мятый воротник рубахи. Пальцы, сцепившиеся в белый от напряжения узел, дрожали. Мысли метались, как подстреленные птицы. Вот уже третий день эта проклятая травница, Селестия, ходила в лес, и как назло, её постоянно сопровождала целая орава деревенских баб! Они были живым щитом, непредвиденным препятствием, сводящим на нет все его тщательно выстроенные планы.

Единственное, что согревало душу начальника гарнизона ледяным утешением, — мысль, что Гер всё ещё рыскает где-то в горах по его же, Борко, приказу. Но и это утешение таяло с каждым часом, обнажая голую, неприкрытую панику.

— Всё рушится, придётся менять планы, — сиплый шёпот сорвался с пересохших губ. Мужчина снова был один на один с гнетущей тишиной. — И этот чёртов министр… какой день не выходит на связь!

Борко с силой, до боли, сжал в ладони холодный магический артефакт. Гладкая поверхность камня в оправе впивалась в кожу, но мужчина не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей ярости и страха. Вся его ярость, весь страх были направлены на этот безмолвный кусок полированного минерала.

И вдруг — «Дилинь».

Тихий, приглушённый звук, прозвучавший в его сжатом кулаке, заставил вздрогнуть всем телом.Сердце на мгновение замерло в груди, а затем рванулось в бешеной пляске, отдаваясь оглушительным стуком в висках.

— Да, слушаю, господин министр! — голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине кабинета.

Но из артефакта донёсся не властный голос его покровителя, а сдавленный, испуганный шёпот. Интонации, которые он знал с детства. Это был двоюродный брат.

— Борко? Слушай внимательно, братец, тебе нужно затаиться. Прямо сейчас. Надеюсь, детей ты ещё не… не тронул?

По спине Борко пробежала ледяная, колючая волна. Он инстинктивно прижал артефакт к уху, словно боясь, что его слова услышит кто-то ещё.

— Нет, — прошептал начальник гарнизона, собственный голос казался ему чужим. — Не тронул. Что случилось?

— Министра… забрали. Вчера вечером. Против него собрали улики, и самое главное… нашли настоящие записи… — шепот на той стороне оборвался, и в наступившей тишине Борко услышал лишь стук собственного сердца. Ему показалось, что связь прервалась. — Тьфу, нечистый! Показалось, что кто-то за углом… — брат снова заговорил, и в его шёпоте слышалась паранойя. — Своей тени начинаю бояться. Борко, я… это последний раз, когда я с тобой связываюсь. Мне самому нужно исчезнуть. И тебе советую не высовываться. Если за министра взялись всерьёз, то очень скоро он начнёт петь соловьём. Королевские дознаватели… у них есть маги, которые умеют развязывать языки.

— Ох… — Борко схватился за грудь, где под мундиром колотилось перепуганное сердце. Воздуха внезапно перестало хватать, в лёгких будто образовалась вакуумная пустота. — Зачем я только… во всё это ввязался?

Вопрос был риторическим, криком души, обращённым в пустоту. Но брат, не видя лица Борко, воспринял его иначе.

— Ввязался? — в его шёпоте послышалась горькая усмешка. — Сколько дел вы вместе провернули? Сколько грязи на тебя у него было? В общем, брат… я тебя предупредил. Или беги, или затаись.