Я был в шоке, да что там, она сейчас просто спустила в унитаз все, что было, все, что я с таким трудом достиг в отношении семьи. Доверие, прощение, любовь с ее стороны оказались пустышкой, долбанным плацебо, потому что такое нельзя сказать даже на эмоциях, даже с горя.
Сейчас говорили все те наши проблемы, которые мы, как оказалось, не решили. Мне нужно было срочно уйти, потому что, было слишком горько. Разочарование, боль и безысходность скручивали меня, я боялся сорваться и наговорить такого, о чем буду очень жалеть.
— Я иду спать, тебе тоже не мешает выспаться, потому что завтра поминальный обед.
Она лишь кивнула в ответ, а я вернулся к себе в спальню. Мне было так хреново, что хотелось на стену лезть и ничего не помогало. Все рушилось, и я не знал, как сдержать это цунами. Я пытался быть оптимистом, но это, честное слово, смешно. Какой, мать его, оптимизм?! Я никогда оптимистом не был, да и могло ли быть иначе, если моя жизнь напоминает барахтанье в унитазе по кругу, в попытке не захлебнуться дерьмом, только на сей раз, я наглотался его так, что дышать нечем. Надо быть кретином, чтобы увидеть свет в этом всем.
До рассвета я не мог сомкнуть глаз, а потом все же забылся беспокойным сном, но мою дочь совсем не интересовали мои переживания, прежде всего, ее волновал пустой желудок, поэтому через пару часов мне пришлось забыть про усталость и заняться своей крошкой. После же я занялся делами до самого обеда, я старался выкинуть из головы вчерашний разговор и сегодняшний обед, но ничего не получалось. Я с содроганием ждал момента, когда все сядут за стол и нужно будет что-то сказать. Но что мне сказать? Что можно сказать, когда твой сын мертв? Да и стоит ли что-то говорить? Никаких слов для этого нет.
Люди постепенно собирались, дом уже был полон, но Анна так и не появилась, я начал нервничать. Но как только все сели за стол, Анна показалась в дверях. Не говоря никому ни слова, она села рядом с Беллой и махом выпила бокал виски, я сжал вилку до посинения. Люди ерзали и старательно пытались заполнить неловкие паузы любезностями. Все избегали смотреть друг другу в глаза, изо всех сил стараясь уйти от тревожного неоспоримого факта, что говорить-то не о чем. Это выматывало меня, последние силы уходили на вежливость и кивки, но больше всего меня убивала Анна, опрокидывающая в себя виски раз за разом.
— Прекрати устраивать попойку на поминках сына! — процедил я, меня трясло от гнева.
— И это говоришь мне ты? — иронично спросила она, выводя меня еще больше.
— Анна, мы все потеряли, но все же… — сказала моя мать, но Анна отшвырнула стакан. В зале разом стихли все разговоры.
— Да что вы?! Я не потеряла, мать вашу, я умерла вместе с ним, чувствуете разницу? Что вы можете в этом понимать? — закричала она.
— Я могу понять! — возразила Маргарита, Анна же уставилась на нее горящими глазами, полными слез. — Я тоже потеряла дочь и…
— Не смей, не смей, никогда, сравнивать моего мальчика, который погиб случайно, с этой долбаной шлюхой, которая умерла от того, что ее трахало несколько мужиков, пьяную, как скотину, которой она, в сущности и была! — заорала Эни.
— Она была моей дочерью, в первую очередь! — шепотом ответила Маргарита Петровна, слезы катились по ее щекам.
— Она была проституткой и алкоголичкой, которую рано или поздно ждал такой конец, просто не надо сравнивать ее с моим сыном!
— Я лишь хотела сказать, что понимаю тебя.
— Нет, не понимаешь, в твоем случае все давно было ясно, а в моем… Невинный ребенок… за что?
— Бог забирает себе невинные души, сейчас ваш сын на небе, он там — ангел — робко предположил кто-то.
Анна яростно метнула взгляд в сторону говорившей, из ее глаз градом покатились слезы, я тоже держался из последних сил, это было невыносимо, слова прожигали душу, словно каленым железом. Хотелось спросить в своем ли, эта дамочка, уме, но Анна сделала это за меня: