— А что тут непонятного, Маркус? Наш сын умер, а вместе с ним умерло все! — отчеканила она. Мне казалось, что этот всплеск безнадежности от горя, поэтому сказал:

— На этом не заканчивается жизнь!

— О, ну у тебя-то, конечно, нет! Скажи, ты это понял в тот момент, когда решал, кому жить, а кому нет?

Она словно врезала мне со всей дури, я сцепил челюсть крепче, было чертовски больно слышать от нее такое. Как бы я не готовился к ее обвинениям, я, все же, не был готов. Мы сверлили друг друга взглядами, и с каждой секундой на меня неотвратимо обрушивалось понимание того, что она вынесла мне приговор без суда и следствия. Возможно, я это заслужил, но, черт возьми, я не собирался складывать лапки, если ей легче обвинять меня — пусть, но я не позволю ей упасть духом.

— Я понял это, когда взглянул на нашу дочь, и я понимаю это сейчас, когда смотрю на тебя!

Она ничего не ответила, вновь отвернулась к окну и до дома мы больше не произнесли ни звука. Когда мы вошли в дом, было уже около трех ночи, но никто не спал — все ждали нас. Я вновь был в ступоре, но Анна, кажется, соображала лучше меня, потому что как только к ней подскочила наша экономка, она тут же распорядилась:

— Приготовьте мне голубую спальню и чай с молоком, пока я принимаю душ.

С этими словами она поднялась наверх, все были в недоумении и шоке, я и сам ничего не понимал. Да и могло ли быть иначе?! Полчаса назад это был невменяемый человек, невменяемый на протяжении месяца, все были готовы опекать ее и оберегать, никто не ждал, что она просто войдет, как будто ничего не произошло и отдаст распоряжения.

Я должен был радоваться, что она старается не впадать в отчаяние, но я не мог обманывать себя, ибо, это все — игра, сейчас она окажется у себя в комнате и только Богу известно, что там будет с ней твориться. Я понимал, что мне предстоит быть бдительным и быть, постоянно, начеку, потому что, сейчас она — слабее и беспомощнее ребенка, как бы не храбрилась.

— Маркус, что произошло? — спросила Маргарита Петровна.

— Срыв, если это можно так назвать — ответил я, направляясь к себе в комнату.

Меня коробило, что Анна выбрала себе отдельную спальню, но я понимал, ей нужно личное пространство, впрочем, как и мне. Спальня — это единственное место, где я мог хоть ненадолго, но дать себе слабину, а делать этого при Эни, я ни в коем случае не собираюсь, как бы не было трудно плыть против течения собственной крови.

— Маркус, а как же Диана, она разве не собирается… — Маргарита была растерянна.

— Я не знаю — устало ответил я, потому что, этот вопрос мучил меня самого, я даже не предполагал, что Анна проигнорирует нашу девочку. Просто, как будто той не существует в помине, такое можно было ожидать от кого угодно, но не от Эни, не от нее.

Эни, она, прежде всего — мать, а уж потом все остальное, я не понимал, что это все значит и меня пугала данная неизвестность.

Маргарита, по-прежнему, шла за мной, только войдя к себе в спальню, я понял, что она еще рядом и сказал: — Ложитесь спать, думаю, завтра станет все ясно.

— Я уложила Диану, она долго плакала, привыкла к тебе очень.

Я кивнул, но женщина не спешила уходить, она была очень измотана, я уважал Маргариту и был благодарен ей за ненавязчивую помощь и поддержку, но сейчас, она меня напрягала, я хотел побыть один.

— Что-то еще? — нетерпеливо спросил я.

— Завтра поминальный день, прошло уже сорок дней — тихо напомнила она мне.

Я тяжело выдохнул. Я совсем забыл об этом, мне хотелось разнести все к чертям, я так устал. Я был похож на взмыленную лошадь. Поминки были для меня еще одним серьезным испытанием, очередной головной болью, от которой я готов взорваться. Я не знал, где взять силы, чтобы пережить этот день, пережить все это.

— Я с утра займусь организацией.

— Я уже заказала панихиду в церкви, также позвонила священнику, он прочитает молитвы за обедом. Осталось только организовать обед, думаю, будет много людей.

— Спасибо, я распоряжусь насчет обеда.

— Хорошо. Спокойной ночи, Маркус. Отдохни, тебе нужно хоть немного перевести дух, слишком много навалилось.

— Да.

Она вышла, а я следом за ней. Я пошел к Анне, на душе было слишком неспокойно, чтобы лечь спать.