— Я думаю, сейчас не время — услышал я голос Маргариты, когда я остановился возле голубой спальни. Женщина стояла на пороге своей комнаты в паре метров от меня.

— Я не могу не проверить.

Она лишь кивнула и скрылась за дверьми. А я все никак не мог набраться духу и открыть эту чертову дверь. Дьявол, как же все это сложно! Когда я все же вошел, комната была пуста. Анна принимала душ. Я уже хотел уйти, но потом услышал звук, напоминающий плач. Я прислушался и понял, что Анна рыдает, надо было, конечно, оставить ее одну, но я не мог, не знаю, какой черт меня крутанул, но что-то подстегнуло, и я вошел в ванную. Теперь я отчетливо слышал плач, меня вновь передернуло. Все-таки, женские слезы — это мужское проклятие. Я открыл душевую кабину и увидел Эни на полу, уткнувшуюся в колени, ее плечи тряслись, вся она съежилась в комок и ничего не замечала вокруг, пока я не подхватил ее за руки.

— Какого черта? Оставьте меня, наконец, в покое, мать вашу! — заорала она не своим голосом. Я же не обращал внимания на ее истерику, завернул ее в полотенце и отнес в спальню.

— Тихо, малыш, не кричи, а то перебудишь всех.

— А мне плевать! Отвали от меня! Какого хрена тебе надо, Беркет?

Я втянул в себя воздух, призывая на помощь резервы своей выдержки:

— Закрой рот, Эни, и делай, что я тебе говорю! — процедил я, стараясь подавить ее истерику.

— Зачем ты сюда явился, что тебе все время надо от меня, что ты за чудовище-то такое?!

Она вновь зарыдала, а я прижал ее к себе крепче, коснулся губами ее щеки, вдохнул родной запах, и меня накрыло чувство дикого страха, этот страх тисками сжимал мое сердце. Что, если бы, она тоже погибла, что, если бы, я никогда не смог ее прижать к себе?! Ведь могло быть еще хуже, хотя куда уже?! И, все же… Если бы не она, я бы, честное слово, покончил с собой! Мать, наверное, права, потому что я, действительно, помешался на своей жене, я ею болел в тяжелой, безнадежной форме. Моя любовь переросла все мыслимые пределы, но это — не сумасшедшая любовь, которая проходит в два счета, когда потухает огонек страсти, не поддерживаемый впечатлениями. Это, скорее, любовь сумасшедшего, которая не проходит никогда. Я зависим от Анны, жизненно зависим. Я часто думал: — почему — она, что в ней особенного? Но ответа не было, просто, люблю ее. Наверное, любить и надо — просто, потому что, если за что-то, то это уже — сделка, а никакая не любовь.

— Маркус, уйди… пожалуйста, я хочу побыть одна! — она высвободилась из моих объятий.

— Эни…

— Не надо, просто уйди, я видеть тебя не могу и не хочу!

— Послушай, милая, я просто…

— Уходи, Маркус, иначе клянусь, я тебя убью… Господи, какая же я — идиотка, что согласилась жить с тобой, надо было бежать от тебя, как от огня! — она горько усмехнулась, мне тоже было горько, хоть я и понимал, что это все на эмоциях.

— У меня не было выбора, Эни…

— Выбор всегда есть, Маркус. И мы оба знаем, что он никогда бы не был в пользу нашего сына. Хотя, может, ты его и как сына-то не воспринимал, ты ведь вечно где-то был, то работал, то со шлюхами развлекался, то сидел…

— Прекрати! — рыкнул я, но поздно бить по столу кулаком, когда ты сам превращаешься в блюдо. Она резанула по живому, била наотмашь словами, хотелось также врезать в ответ, но я держал себя в руках из последних сил. — Ты сама хоть понимаешь, что несешь?!

— Я понимаю, Маркус, очень хорошо понимаю, и будь уверен, ты ответишь, и докторишка твой тоже, за моего сына.

— Только попробуй вякнуть! Ты совсем ополоумела, он спас тебе жизнь, пошел на такой риск?! — я уже не сдерживался, меня несло, но я не мог оставаться спокойным, когда она свешивала вину на человека, который пошел ради ее спасения на преступление.

— На риск? Ну-ну, и сколько стоил ему этот риск? Во сколько ты оценил мою жизнь, Маркус, или точнее, во сколько ты оценил смерть собственного сына?

Я задохнулся, я не ожидал такого, я знал, что она будет обвинять в том, что не спас, в том, что не смог найти вовремя донора или хорошего доктора, да Бог ее знает, в чем еще, но только не в том, что я убил Мэтта. Это несправедливо, это жестоко, это, черт возьми, что-то запредельное.