Женщина попыталась закрыться, но Аня подскочила и намертво вцепилась в дверь. Через несколько минут они торопливо шли по аллее. Дождь накрапывал, деревья качались из стороны в сторону и скрипели, как бы вторя жуткому вою ветра. Ане казалось, что это — воет ее душа. Когда они остановились около высокого холма, душа стала стынуть. Аня смотрела, не отрываясь, боясь перейти за холм.
— За холмом ваш сын! — тихо сказала женщина. — Вы не задерживайтесь, потому что скоро…
— Уйдите! — отрешено оборвала ее Аня и двинулась к холму.
Ноги были ватными и подкашивались, все замерло, кроме ветра, который ревел, как безумный. Ее лихорадочно трясло, а когда показался белый мрамор памятника, все внутри оборвалось. Кислород словно перекрыло, она открыла рот, из горла рвался беззвучный крик. Она шла вперед, смотрела на улыбающееся с фотографии лицо своего малыша и до крови закусывала губы, чтобы хоть чем-то заглушить нарастающее отчаянье. Колени подкосились, и она упала. Подползла к памятнику и заорала, завыла нечеловеческим голосом, надрывая связки и душу. Слезы прорвались и все, что копилось весь этот месяц вместе с ними. Только сейчас пришло осознание, что больше нет ее мальчика. Больше он никогда не скажет «мама», больше никогда не улыбнется и не обнимет. Больше никогда, больше его нет, просто нет. На всей Земле его нет!
Казалось, что ее вздернули на крюке и заставили смотреть на медленно вываливающиеся из живота кишки. Она пытается их собрать, а они выскальзывают. Она заходится от боли и отчаянья, понимая, что умирает, что больше ее нет, хотя она еще здесь. Только сделать ничего не может, разве что, любоваться на свое нутро и выть, реветь от бессилия и ужаса.
Аня лежала на могиле, тряслась, корчилась, рыдала до рвоты с кровью. Вытираясь мертвыми цветами, вдыхая запах сырой земли. И начиная по новой вскрываться от боли.
— Сынок, сыночек… — захлебывалась она, целуя холодное надгробье, умывая его своими слезами и горем. — Почему ты меня оставил, почему…
Перед глазами проносились годы. Она вспоминала себя беременной, вспоминала первое шевеление своего малыша, ту связь, что была неразрывной, которая начала укрепляться, как только он впервые дал о себе знать. Она, как сейчас, помнила тот миг, когда впервые увидела его и отдала ему сразу же в его крохотные ручки всю себя и с каждым годом любила его все больше, отдавала все больше, терпела ради него все и еще бы терпела, все бы вынесла, жизнь бы отдала ради него. Да есть ли что-то на свете сильнее материнской любви?! Есть ли на свете больше горе, чем пережить свое дитя?!
Как же можно лишить мать ее ребенка?! За что такая жестокость, за что?
Аня царапала по мрамору, сдирая руки до крови. Она не чувствовала холода, не чувствовала боли, ее словно опустили в кипящий чан с водой, и она варилась в своем отчаянии, разрывая тишину всхлипами и воем обезумевшей от горя женщины, матери. Лицо было в земле, которая скрипела на зубах, отравляя своей сыростью и пресным, мерзким вкусом. Вот так теперь пахнет ее мальчик. Мысль вызвала очередное удушье. Она терялась, зарывалась в землю, в цветы и рыдала не переставая. Но, чьи-то сильные руки вырвали ее из этой безумной агонии.
— Нет! — заорала она. — Не трогай меня, я хочу к нему! Я хочу к моему мальчику!
— Эни! — услышала она ненавистный голос, посмотрела на белое, словно мертвое, отчаянное лицо и ударила по нему со всей силы. Он дернулся, но не более.
— Пошел вон! — закричала она и хотела ударить его вновь, но он схватил ее за руки и прижал к себе.
— Не уйду! Эни, не надо, пожалуйста…
— Уходи, оставь меня, оставь! — провыла она, ярость обернулась бессилием, душа была вывернута. Уткнувшись в шею Маркуса, она прохрипела, заикаясь. — Он боится темноты, он же ее боится, как он там один, он же совсем один…
— Он не один, не один! — сдавлено прошептал Маркус, раскачиваясь с ней в объятиях. Аня не могла ничего больше сказать, силы оставляли ее, она выплакала все без остатка.
— Как ты мог Маркус, как ты мог… — тихо всхлипывала она, устало ударяя по его спине. — За что ты меня так ненавидишь, за что?
Он содрогнулся, обхватил ее лицо руками, по его щекам бежали слезы.
— Не надо, прошу тебя… не надо…