Я больше не слушал, я не знал, что от меня хотят. Мне было понятно, что они пытаются снять с себя ответственность, но я не мог оставить все так. Я не мог опустить руки, ничего не сделав.

— Мне нужен телефон, я должен позвонить в Лондон…

— Они не успеют, операция должна быть проведена в ближайший час!

— А мне похуй! Мать вашу, пусть они просто едут! У них все есть, должно быть, они помогут! — меня трясло от ужаса, я уже ничего не соображал. Я звонил в Лондон, объяснял ситуацию, что-то кричал, потом трубку передали нашему семейному врачу, я советовался с ним. Он пытался мне сказать что-то, долго объяснял. Постепенно, до меня дошли его туманные речи. Он предлагал решение, точнее то, что могло дать хоть какую-то надежду на что-то, пока прилетит помощь из Лондона, но это не было выходом. Я слушал и боялся дышать. Мне предлагались жуткие, кощунственные вещи, но больше не было никаких альтернатив, только эта, иначе я потеряю свою семью. Теперь я должен был выбирать между ее членами. Выбор — как гордо звучит эта мерзость! Разве это выбор? Как я могу выбрать между любимой женщиной, матерью своих детей и сыном? Как, черт возьми? Да как можно, вообще, выбирать между двумя живыми людьми? Я хотел бы оставить все как есть, хотел бы опустить руки и быть в стороне, быть непричастным ни к чему. Потому что… Такому варварству не было объяснения. Слишком больно, слишком страшно и ужасно, к тому же, незаконно. Но я решился, нет, я просто не знал иного пути, у меня его не было.

Мать и доктор смотрели на меня в ожидании. Я постарался взять себя в руки, мои губы тряслись, голос дрожал, но я прошептал:

— Они вряд ли успеют…

Мать затрясла головой и заревела с еще большей силой. Это подстегнуло меня.

— Проведите прямое переливание!

Доктор уставился на меня во все глаза:

— Это невозможно! Это запрещено! Это…

Я так и знал. Мой врач предупреждал меня, что за это никто не захочет браться, но я был настроен решительно. Чего бы мне это не стоило, я заставлю, раз это единственное, что можно сейчас сделать.

— Заткнись! Если это — последний шанс, то ты проведешь это гребаное переливание, иначе клянусь, я тебя уничтожу, мне насрать, честное слово!

Он все еще качал головой. И я надавил на главное:

— У тебя есть дети, жена? — я подходил к доктору все ближе, он в ужасе смотрел на меня и бледнел с каждым словом.

— Вам нужно успокоительное…

— Мне нужно, чтобы ты провел переливание, я заплачу сколько угодно! Ты это сделаешь, иначе ты будешь на пару со мной оплакивать…

Доктор часто дышал, он нервно сглотнул и прошептал:

— Оно не дает никаких гарантий, оно опасно для жизни, к тому же, однозначно, что ваша жена, вряд ли, выживет после переливания, ей оно нужнее. Ваш сын у него сейчас последние минуты возможно, поэтому в переливании не будет никакого смысла! И ваша жена сразу же умрет, если я…

— Ей и проведешь!

После этого в палате воцарилась гробовая тишина. Я, словно, сам себе вынес приговор. Я не видел перед собой ничего, на меня, с ужасом, смотрели две пары глаз, я и сам заглядывал внутрь себя с ужасом, пытаясь найти объяснение своему решению, но не находил его. То, что доктор сказал, будто ей это чертово переливание нужнее, что у Мэтти, в любом случае, нет никаких шансов — это не было для меня ни оправданием, ни объяснением. Где-то там, голос разума шептал, что все значительно глубже, все иначе.

— Скажите… доктор, у моего сына будет… хоть какой-то шанс? Есть ли, хоть какая-то надежда на то, что он сможет… что он будет еще жить, когда прибудет помощь из Лондона?

Врач побледнел, но глаз не отвел, а потом тихо сказал:

— Надежда есть всегда…

Но, мне стало все ясно, я задохнулся, закусил кулак, чтобы сдержать рвущийся вопль.

— Я проведу операцию, потому что… я, просто это сделаю! Это — незаконно, запрещено, но я сделаю, это хоть что-то…