Меня разрывало, я хотел умереть. С каждым словом меня скручивало от бессилия, потому что я знал, что меня ждет такой же конец, как и царя Давида. Мое обращение Он проигнорирует. Этот Садист не помилует меня, не простит и не пощадит… Если уж Давид не был достоин, то я — тем более. Но я продолжал шептать слова, захлебываться. Тупая боль пробивала висок и грудь. Мне не куда было деться, мне больше не к кому было обратиться, мне надо было во что-то верить, я остался один, мне хотелось умереть, мой мир вновь был разрушен. Почему, за что, им, почему, не мне? Кто-то скажет: «такова жизнь!» Ни хрена это — не жизнь, это — издевательство, садистская потеха, скотское развлечение. Я принял «такова жизнь!», когда сидел в тюрьме, когда чуть не убил жену, потому что я сам был виноват во всем. Но, сейчас, в чем мне обвинить себя? В том, что поехал в эту чертову деревню? В том, что не предусмотрел, не продумал? Это бред, лучше тогда закрыться в доме и не вылезать. Я думал, что в моей жизни никогда больше не случится ничего страшного, что я укрепил ее, огородил толстенными стенами, за которые не сможет прорваться ни одна опасность. Я ошибся, я возгордился и мне решили показать мое место, что я хожу по краю и в любой миг могу сорваться в бездну, стоит только легонечко толкнуть. Вот так просто, и ни что из того, что я заработал или достиг не способно сейчас помочь мне, разве что, дает надежду, что врачи прибудут раньше, прельщенные наживой. Я не знаю, сколько я стоял на коленях, сколько умолял бездушный образ. Время перестало для меня существовать. Но потом все закончилось.

Надежда умирает последней. Это так. Когда дверь в палату открылась, на пороге был тот самый врач. Лицо его было мертвенно бледно. Мое сердце пропустило удар, замерло в болезненном понимании, я судорожно втянул воздух.

— Мистер Беркет…

— Не надо! — я оборвал его, я не хотел ничего слышать. Страх сковал все мое существо. Трусливо закрыл глаза, но в душе уже разгорелось пламя адской безысходности, она рвала своими острыми зубами на ошметки.

— Прибыли из Лондона, но ваш… сын он… умер! Мы не успели… — тихий голос вернул меня в реальность. Я затряс головой, я не верил. Что это значит, умер? Нет, этого не может быть, только не с моим мальчиком, ведь еще вчера, еще вчера он бегал на заднем дворе, улыбался и… Нет! Я вновь затряс головой, отрицая все, отбрасывая. Я хотел убить этого врача. Теперь мне стало ясно, почему убивали гонцов, принесших дурную весть. Я готов был уничтожить любого, только бы облегчить то жгучее ощущение, которое обжигало до крови и волдырей.

— Я могу… — я боялся озвучить свою мысль, голос прервался. Но врач понял меня и кивнул мне в сторону двери. В коридоре встретилась мать, вокруг нее суетились медсестры, но мне было все равно. Я шел, не замечая ничего. Возле палаты реанимации я замер, как и мое сердце, но доктор опять кивнул мне в направлении двери. Дрожащей рукой открыл ее и потерял счет времени, потерял себя в реальности.

Он лежал, утонув в белье. Серо-белое лицо, уже слегка синеющие губы, заостренный нос. Я, как сомнамбула, приближался к нему, упал возле кровати. Ручка была еще тепленькой.

— Сына. сыночка. — ужас скрутил тело, я целовал его, гладил темные волосы. Прижимал его к себе, пытаясь наполнить его холодеющее тельце своим теплом. — Малыш, мой малыш!

Я раскачивался с ним на руках, я не верил. Держал его и не верил. Безысходность разрывала, я терял себя рядом с ним. Мой ребенок не дышит, его сердечко не бьется. Я не понимал. Что это значит? Я не хочу этого понимать, не могу…