После этих слов он вышел из палаты. Я повернулся к матери, она больше не рыдала, слезы беззвучно катились по ее щекам. Она медленно подошла ко мне, а потом мою щеку обожгла пощечина. Я не дернулся, смотрел ей в глаза и не отводил. Мне не в чем было каяться, не в чем было меня упрекнуть, разве, что я ни разу не колебался в своем решении. Но эта пощечина означала лишь знание того, что даже если бы у меня был выбор, я выбрал бы Анну. Только ее. Мать это знала, она это читала по моим глазам. А я читал в ее. Ей хотелось заорать мне в лицо — как нужно любить женщину, чтобы пожертвовать ради нее сыном?! Кем нужно быть?!

Я не знаю! Единственное, что я знаю, что если ее не будет, не будет смысла в моей жизни. Если ее не станет, я сойду с ума — буду искать ее черты в каждой проходящей женщине, ловить запах и вздрагивать в надежде, почувствовав знакомые духи, замирать, прислушиваясь к шорохам в доме, пытаясь услышать звук ее шагов.

Я искал бы ее в другой, но убеждался вновь и вновь, что она — единственная для меня. Если бы не было ее, я бы не был собой. Черт возьми, да я разгадал бы секрет бытия, чтобы создать ее! Наверное, все это отразилось на моем лице, потому что всхлипнув, мать кивнула и обняла меня, ее тело затряслось, она разразилась новым потоком слез. Я молчал, хотя мне хотелось рыдать, как она, хотелось реветь во весь голос. Мужчины не плачут. Нам вдалбливали это с детства. Плач для мужчин, как мат для культурных людей. Но сейчас, все это не имело, ни малейшего значения, сейчас, я — просто человек, которого разрывает изнутри острейшая боль и страх, только я, все равно, не мог выдавить из себя ни единой слезы. Мне казалось, если я заплачу, то признаю, что надежды больше нет, что — все кончено. С этой мыслью я не мог смириться. В эту минуту, я как никогда ранее, верил, хотел верить во все, что существует в этом мире, только бы у меня была надежда. А еще я хотел подкупить, хотел как наивный, маленький мальчишка просить. Кого? Бога, Судьбу, Вселенную, Природу — все, что угодно.

— Оставь меня одного!

Мать попыталась что-то возразить, но увидев, куда направлен мой взгляд, понимающе кивнула и ушла.

А я прожигал взглядом стену, на которой весела небольшая иконка. Я смотрел в узкое лицо и ненавидел за то, что Бог, в которого так верила моя жена, вновь подверг ее страданиям. Я никогда не обольщался на свой счет, но она… Разве справедливо, что за мои грехи страдают они? Я не понимал, не принимал, но тем не менее, медленно, опустился на колени перед этим символом Высшего разума, а, на мой взгляд, так самого жестокого существа на свете. Последнее пристанище, последнее, что мне оставалось. Я зашептал молитву, которую не раз читал в тюрьме, когда меня захватило учение о Боге. Сейчас я стоял на коленях перед этим образом и как создатель этой молитвы, молил о спасении своего ребенка.

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мной…