— Смотри на меня! — шепчет Эни, всхлипывая, а я проваливаюсь куда-то, мне хорошо. Пытаюсь улыбнуться, успокоить ее, но рот онемел и сознание покидает. Ее голос вибрирует, становится громче, но я уже не слышу.

А потом какой-то калейдоскоп картинок под призмой боли. Я приходил в себя, и вновь проваливался в пустоту, и эти потери сознания казались мне спасением. Как только я открывал глаза, меня тут же, накрывало, тело агонизировало, каждая мышца вопила, каждый нерв дергало, посылая в мозг мощнейшие сигналы, разрывая его на части, только ноги не беспокоили, я их вообще не ощущал, но на тот момент воспринимал это как благословение небес. Перед глазами проплывали лица врачей, матери, Анны, сестер, но это было подобно миражу или галлюцинации.

В какой-то момент я стал замечать смену дня и ночи, все принимало более четкие очертания, туман рассеивался, боль утихала, и я стал больше проводить времени в сознании, но только, чтобы обвести взглядом палату, справить нужду и вытерпеть какие-то манипуляции врачей с моим телом. А после каждая поджилка дрожала, и я падал без сил. Таким немощным себя еще никогда не чувствовал, в подобном состоянии живешь на каком-то молекулярном уровне, каждой клеткой ощущаешь изменения окружающей среды, да и внутренней тоже в физиологическом смысле. Так шли дни, точнее пролетали со стремительной скоростью, стоило только закрыть глаза, и еще один день прожит, но в какой-то момент время замедлило ход.

Когда я очнулся вновь, вокруг никого не было, кроме матери и Анны, уснувших в креслах по обе стороны от меня. Странная это картина — видеть их вот так — вместе, хотя почему бы и нет, яблоко раздора, то бишь, я, устранено и нет причин скалиться. Кажется, от моей смерти очень много преимуществ. Усмехнулся, точнее, попытался это сделать, тело меня не слушалось, боль еще давала о себе знать, ломило везде и всюду, кроме ног, их я почему-то до сих пор совсем не чувствовал, и это пугало. Попытка сдвинуться была подобна самоубийству, такая агония, что я сам не понял, как начал стонать и тут же мать дернулась, подскочила ко мне и сжала мою руку.

— Привет. — прохрипел я, во рту было сухо, попытался сглотнуть, но не получилось. Мать кивнула, зажала рот рукой и беззвучно заревела, сжимая мою руку сильнее. — Ну, ты чего, мать? — подбодрил я ее, но она замотала головой и уткнулась мне в плечо, давясь слезами. Я начал гладить ее по голове, успокаивая. Самого колошматило, как припадочного, только сейчас нахлынуло понимание произошедшего. Смотрю на мать, на Аньку свою и не понимаю, какого, вообще… В голове творилось, когда я залечивал, что хочу умереть, какие-то готовские мысли поперли тогда, такого со мной еще не случалось.

Довела ты меня, любимая, до ручки! Теперь мы квиты, больше я тебе ни хрена не должен.

Сейчас все те первые мысли стали казаться аффектными, мечтательными. Как же, исчезли наши проблемы?! Никуда они не исчезли и то, что она здесь сейчас, мне лично, ни о чем не говорит. Я бы скорее удивился, если бы ее здесь не было. Это же Эни — жертвенная, сострадательная, делающая мне сраные одолжения. Святая, мать ее! Смотрел на нее и злился с каждой секундой все сильнее и сильнее. Потому что хочу, чтобы не из сострадания она меня за руку держала, не потому что я отец ее детей и не из-за всей этой кучи причин, о которых столь любезно поведала мне во время последнего скандала.

Хочу, чтобы она здесь именно из-за меня сидела, по мне, именно по мне, слезы лила. Чтобы любила она меня, черт ее раздери! Хочу любви этой женщины, до смерти хочу. Всегда хотел, первое время требовал, потом доказывал, а после просил и вымаливал, одно время верил, а сейчас понимаю, что все — бред. Не стоит и надеяться, мы все решили, ничего не изменилось и не изменится.

— Мы думали, что все… — всхлипнула мать, отдышавшись.

— Я — живучий. — усмехнулся, хотя в висках заломило от боли. — Как Диана, Зак?

— Все хорошо. Надо позвать врачей, сейчас разбужу Анну.