Такие мыслишки одолевали меня каждую ночь, хоть вешайся. А потом пришлось лететь в Россию, хотя кому я вру, сам я напросился туда, ну, чтобы хоть как-то самому себе оправдать эти свои порывы. Короче сорвался, помчался к ней на всех парах. Уже сам не понимал своих действий, все во мне вопило: «Ты что творишь, придурок, остановись?!», но, я же, говорю, когда дело касается Анны, серое вещество у меня плавится.

Приехал к ней, увидел и все — хана мне. Худенькая, без косметики, с косичкой, смотрит так, как только она умеет и может, забираясь под кожу, жаля в самую душу, вытряхивая ее из меня своими голубыми глазами. Смотрит, а я, словно парализованный, не могу от нее оторваться, жру глазами, огромные такие кусища отрываю, запихиваю в себя быстрей-быстрей, пока не отобрали. Твою же… Дайте мне в голову, чтоб в чувство пришел.

Она там что-то бормотала, всякую ерунду, на которую мне и ей было насрать, а потом, молчание. Сидим, хлещем остывший чай и украдкой следим друг за другом, как воры. Господи, это было такое издевательство.

Я просто не мог, руки чесались, хотелось вскочить, схватить эту хрупкую фигурку и… Просто прижать к себе, утонуть в ней, зарыться, как в снег. Захлебнуться ею, запахом ее, вкусом, телом ее охерительно прекрасным, которое я наизусть знаю. Каждую родинку, каждый шрамик, и все равно, мало мне ее, еще хочу, всю без остатка. Вот такую, с морщинками, с темными кругами под глазами, худющую, запустившую себя, в видавших виды трениках, обтянувших ее костлявый зад. Похеру, вообще! Глазами, говорят, мужики любят? Трахаем мы глазами, а любим всем своим нутром. И когда вот так женщина выпотрошит, неважно, как она выглядит, сколько ей лет, неважно, что проигрывает она молодой соске, которая еще вчера предлагала тебе себя. Ее немолодую, уставшую, потрепанную будешь хотеть до ломоты во всем теле, до агонии, выворачивающей жилы, потому что любишь эту заразу.

И что самое добивающее, ее глаза вопили о подобной тоске, но нет, мы стойкие — сидим, чай пьем, сраный чай! Молчим, когда между нами столько всего, херова туча, о чем нужно говорить. Хотя с другой стороны о чем? Все же решили, плюс у меня на совести очередная баба. Да и устал я, устал оправдываться, устал быть виноватым, не хочу больше чувствовать себя говном, не хочу, чтобы мне делали одолжение, к чертям это все. К чертям долбаную любовь, если б знал, что это, то бежал бы, как от чумы, потому что любовь — это она и есть, а не прекрасное чувство, как ее описывают. Хочешь не жрать, не спать и метаться, как безумный от кучи непонятных тебе самому вещей, милости просим в многочисленную компанию придурков — влюбленных.

На тот момент, максимум, куда я мог сбежать, это в другую комнату, что и сделал. Небольшая передышка мне была необходима, как глоток воздуха, но недолго она длилась. Зашла Анна и начала нести какой-то бред про какую-то девочку и мальчика, которых я должен ждать. Может я бы и спросил, что все это значит, но в следующую секунду она задрожала, глаза заблестели и — бум, словно на кнопку во мне нажала какую-то, вырубила нахрен разум, окончательно. Лечу за ней, хватаю за руку, поворачиваю и вижу слезы! Сердце сжимается, замирает и вопит — нет, нет, только не реви, пожалуйста, не на надо слез, я не знаю, просто не знаю, что делать, когда ты плачешь!

Это как удар под дых. Кретин, Беркет, долбанный ты кретин! Вали отсюда к чертям! Но как я могу, когда она в слезах?! Ну, да как же! А как ты можешь после очередной шлюхи к ней вообще подходить? — орет совесть, но мне уже пох*й, дорвался до желанного. Впиваюсь в ее губы глубоким поцелуем, и краны срывает, как только чувствую ее вкус, самые любимый, единственный нужный на свете, незаменимый ничем и никем. Вкус моей Эни, моей девочки, вкус моей жизни. Какая же ты сладкая, охерительно сладкая и вкусная, любимая!