Аня вздрогнула и огляделась сонным взглядом, поправила темные очки и медленно поднялась, потягиваясь всем телом. Восемь часов перелетов давали о себе знать. Голова гудела и кружилась, веки налились свинцовой тяжестью, глаза щипало. Аня боялась взглянуть на себя в зеркало, зная, что увидит там распухшее от слез лицо. Всю ночь она не могла успокоиться, даже таблетки не помогали. Впрочем, в последнее время они, напротив, возбуждали ее нервную систему, но соскочить было уже трудно, потому что каждый день требовал от нее небывалой выдержки, дабы не сорваться.

Силы появлялись после очередной дозы, точнее, она ингибировала негативные эмоции, и становилось легче. Сейчас же было гадко, словно Аня всю ночь выделывала неприличные вещи. Ответ на вопрос — как она оказалась в Новосибирске, был известен одному Богу. Когда она уезжала из Лондона в голове крутились лишь последние слова Маркуса — «лучше бы ты сдохла», эмоции захлестывали, а истерика только усиливалась, времени, чтобы сесть и подумать, не было. Да и о чем думать? Аня знала только, что не хочет сейчас находиться с мужем даже в одном городе. Слишком стыдно, слишком больно и невозможно ничего изменить. Хотелось спрятаться, убежать от собственной глупости, жестокости, но ведь от себя не убежишь.

Ночь прошла в бестолковых терзаниях и сожалении. Странное было чувство, словно она увидела себя на фото, которое сделали, пока она спала. И вроде бы ее лицо, но так не похожее на то, которое привыкла видеть в зеркале, а ведь это тоже она. Что произошло и почему, Аня не понимала. Она ведь ждала от Маркуса эти три простых слова: «Давай, все обсудим». Ждала, очень долго ждала. Весь месяц молчала, наблюдала, думала о нем, о себе, о них. Она закрыла глаза на журналистку, следы помады на его рубашке и на то, что это означает, проглотила его жестокие слова. Аня сделала вид, что не было в их жизни того вечера, когда Маркус вернулся пьяный и кинул ей в лицо: «Моя девочка. Надо же, как я тебя выдрессировал». О, это было так… Двумя предложениями он стер два года раскаянья. Но она убеждала себя, что это сказано на эмоциях. Аня не могла поверить, что все эти годы Маркус только делал вид, что раскаивается, хотя из этих уничижительных, в высшей степени уродских, пропитанных ядом презрения слов, можно сделать только такой вывод. Но она его не делала, она ждала объяснений, создавая условия, чтобы поговорить спокойно.

Аня не игнорировала мужа, вежливо отвечала на все его вопросы, с надеждой ожидая от него встречного шага, но он его не делал. Маркуса устраивал подобный поворот в их отношениях, он был рад продолжать игру в безразличие, не понимая, как тяжело она дается ей. Хотелось плюнуть на все и самой разрядить обстановку, но обида и гордость не позволяли этого сделать. Почему она все время должна жертвовать своим «я» в этом браке? Вот так и начался бег по кругу — она ему спокойную жизнь и возможность все исправить, а он клал на ее потуги, словно так и должно быть. Аня смотрела на своего мужа и диву давалась — издевается он, что ли над ней или правда думает, что это — нормально?