Ну, почему, почему мы стоим в темноте? Конечно, в темноте целоваться и лучше, и приятней, чем на свету. И не так стыдно. Но зато посмотреть в глаза Ивану не получается. Ничего не разглядеть. Вдруг он врет?

      - Глупая. Зачем мне врать?

      И снова его руки, снова его губы. Только на этот раз все серьезней. Я проваливаюсь куда-то в беспамятство... В омут, названия которому не придумано... Это пугает. Из последних сил вырываюсь. Иван неохотно отпускает меня. Мы оба тяжело дышим. Непонятная сила, темная и страшноватая, задела нас.

      На лестнице Ванечка влез в пиджак. Закурил. Смотрел на меня беспокойным взглядом. Я ждала. Наверное, сказать что-то хочет. Он протянул руку и заправил мне за ухо выбившуюся из косы прядь.

      - Так ты придешь завтра?

      - Меня не пустят.

      - А ты на один часок приди. И не говори своим, куда пошла. На улицу, гулять. И все.

      - Я постараюсь.

      - Пожалуйста, приходи. Это очень важно, - попросил он, неизвестно почему волнуясь. Я смотрела на него и сама начинала волноваться. Закусив губу, кивнула ему головой.

      На улице холодно, сыро, неуютно. Мелкий дождик накрапывал. Но мне было так хорошо, что я не шла - летела по прямой, словно в воздухе парила. Улыбалась своим мыслям. И ни о чем не думала, кроме Ивана и его поцелуев. Губы у меня болели. Казалось, они - деревянные. А мне хотелось еще, еще...

      В квартиру ввалилась с шумом. Знала, что кроме брата дома никого нет. Родителей на сегодняшний вечер пригласили к себе их знакомые с Кантемировки. Красться не было резона.

      Никита вышел в прихожую. Из-за производимого мною шума, надо думать. Может, перепугался? Посмотрел на меня и вдруг нахмурился. Интересно, чем он недоволен? Я пропадала не больше трех-четырех часов. Время еще детское.

      Но Никиту, как выяснилось, волновало кое-что другое.

      - Не рано ли начинаешь? - голос у брата был сухой и враждебный.

      - Что начинаю? - забеспокоилась я, встревоженная его тоном.

      - Целоваться не рано начинаешь? - процедил Никита.

      - С ума сошел? Думай, что говоришь! - я очень постаралась обидеться, но встревожилась еще больше.

      - Это ты думай, что делаешь!

      - Да с чего ты взял?

      Никита усмехнулся:

      - Ты на себя в зеркало взгляни. У тебя губы синие и распухшие. Или считаешь, у брата совсем опыта нет?

      Вот чего не знаю, того не знаю. Никита давно не делится со мной. О его личной жизни только догадываюсь. Может, у него и впрямь опыт есть. Может, весьма богатый. Я исподлобья посмотрела на брата и отправилась в ванную комнату, к зеркалу. Точно. Опыт у брата есть. Хотя и без опыта догадаться не трудно. Губы у меня, как у негритянки. Но не синие, лиловые какие-то.

      Пока я решала, что предпринять, Никита сунул нос в ванную.

      - Полотенце намочи, - посоветовал сурово. - Холодной водой. И прикладывай к лицу. Поможет. Закончишь, приходи на кухню. Разговор есть.

      Он прикрыл за собой дверь.

      Я приводила в порядок лицо и слышала, как Никита зажигал на кухне газ, гремел чайником. Выходить к нему не торопилась. Нужно было постараться до прихода родителей ликвидировать на лице следы преступления. И, конечно, хотелось оттянуть неприятный разговор с Никитой. Судя по его словам, а главное, по интонации, с какой эти слова произносились, скандала не избежать. Наверное, чайник успел остыть и вскипеть не менее двух раз. Никита грозно покашливал предупредительным кашлем. Но только, когда губы приобрели чувствительность, стали мягкими, я решилась вылезти из своего убежища. Пришла на кухню, по дороге внимательно разглядывая трещины в полу.

      - Садись, - скомандовал Никита. - Пей чай. Он давно остыл.

      Я покорно пристроилась за столом. Схватилась за чашку с чаем, как за спасательный круг. На брата так и не посмотрела. Ждала, что будет дальше. И боялась. Мы никогда раньше не ссорились. И никогда Никита подобным образом со мной не разговаривал. Всегда все понимал. Что же я такое натворила, если он злится на меня чуть не первый раз в жизни?

      - Ну, и с кем ты так мило время провела?