- А ты как думаешь? - разозлилась по-настоящему. Демонстративно повернулась лицом к стене, давая понять - разговор окончен. Никита мне не верил. Он, видите ли, считал, что у Ивана - серьезно, а я - так, в куклы играю... Кто бы знал, сколько слез было пролито из-за тех самых "кукол". И, наверное, еще будет пролито. Что-то мне подсказывало это. Вполне достаточно существования Горячевой, например. Молодежь где-то строила БАМ, выносила с пахотного поля бомбы, на худой конец, морально и материально поддерживала чилийцев. Я же ничего знать не хотела, кроме Ивана. Наш комсорг, Валера Чертов, еще в апреле заявил, что меня зря в комсомол приняли - полное безразличие к тому, чем живет страна и все нормальные советские люди. Платить же взносы по две копейки за месяц любой дурак может. Ну и пусть! Для меня важнее очередной привод Ивана в милицию, а не американка Дэвис, защищающая чьи-то там права. Что теперь сделаешь, если я такая? Значит, из меня не получилась ни настоящая комсомолка, ни нормальный советский человек. Мещанка из меня получилась. Прямо-таки хрестоматийная. Ну и Бог с ним! Тут Иван в армию уходит. Без него целых два года жить - подохнешь раньше. И проводы уже завтра. Тоска-а-а...
На проводы я не попала. Может, сама себя чем-нибудь выдала. Может, у отца шестое чувство негаданно появилось. Только он, увидев, что мы с Никитой собираемся уходить, вдруг спросил:
- Куда это вы на ночь глядя отправляетесь?
- Я гулять иду, - поторопилась выдать папочке заранее приготовленный ответ. Старательно отводила глаза. Никогда еще не врала.
- А я - к Ивану на проводы, - заявил Никита, недобро глядя на отца.
Отец помолчал. Похоже, обдумывал ситуацию. Кивнул Никите:
- Ты можешь идти. Только не напивайся.
Повернулся ко мне и сказал, как отрезал:
- А ты, Катерина, дома посидишь. Хватит гулять. Экзамены на носу. Пора готовиться.
- Ну, пап!
- Нет!
Я канючила и упрашивала, готовая зареветь. Никита не уходил. Ждал меня. Нервничал из-за непредвиденного опоздания. С трудом сдерживался. Его коробили подобные сцены. В такие минуты Никита ненавидел отца и презирал меня. Я, как правило, обижалась на брата. Но сейчас на карту было поставлено слишком многое, чтобы еще и на Никиту реагировать. А ради Ивана готова всякое унижение стерпеть. Ха! Отца ничто пронять не могло. Он оставался непреклонен. И тогда Никита не выдержал, попытался вмешаться. Взял и сказал, что меня тоже пригласили, что меня тоже будут ждать. Наверное, решил: отец не будет скандалить, раз приглашение официальное. Куда там! Лишь подлил масла в огонь. Я оказалась и неблагодарной, и дрянью, связавшейся с разными проходимцами, и жизнь свою закончу, как пить дать, под забором, и многое, многое другое. Отец бушевал долго. Когда выдохся, просипел:
- Иди. Иди, если хочешь. Но ты мне после этого не дочь!
Я в отчаянии посмотрела на Никиту. Ну, пусть он придумает что-нибудь! Тот, как будто ждал сигнала, высказался сразу:
- Пошли. Отец успокоится и поймет, что не прав.
Легко было Никите так говорить. Отец давно не имел над ним реальной власти. А мне идти наперекор оказалось не под силу. Струсила. В очередной раз струсила. Испугалась потерять отца. Что могу потерять Ивана, как-то в голову не приходило. Помотала головой и ответила брату:
- Ты иди, Никита. Извинись там за меня. Я не пойду.
Он не стал меня уговаривать. Напомнил прохладненько:
- Я вчера тебя предупредил. Такими вещами не шутят. Но, кажется, мои слова ты не приняла к сведению. Теперь пеняй на себя.
Ушел, громко хлопнув дверью. Отец аж затрясся. Чтобы не видеть его перекошенного лица, ушла к себе в комнату. Рухнула на кровать. Уткнулась лицом в подушку и заплакала.