И снова бежала по срочным делам. Так завертелась, закрутилась, что пропустила приезд Ивана. Он приехал утром на третий день. Мы ждали автобус из морга. Тетя Маша с Лидусей уехали туда. Я осталась дома - готовить все необходимое к прощанию и поминкам. В коридоре послышались голоса. Мне показалось, это вошел Никита, который тоже уехал в морг. Засуетилась еще больше. Ой, приехали, а у меня не все готово. Боялась не успеть. Метнулась на кухню за заранее приготовленными табуретками. Хотела тащить их на лестничную клетку. Да так и замерла с табуретками в руках. На кухню вошел Иван, неся спортивную сумку и большой венок. Удивился, увидев меня. Поставил свои вещи на пол. Попробовал что-то сказать. И... не смог. Усталый, небритый. С синяками под глазами. Губы его дрогнули. Дернулся мускул на лице.
В один миг я забыла все обиды. Шагнула к нему. И мы крепко обнялись. Как брат с сестрой. Или мне так показалось? Горе помирило нас. Ненадолго, к сожалению. Но тогда я этого не знала. Через минуту аккуратно высвободилась из его рук. В голову полезли неуместные мысли. И я испугалась самой себя. Поспешно усадила его за стол. Сделала большую кружку крепкого сладкого чая и два бутерброда. Есть Иван не стал, а за чай схватился. Достал из кармана пачку сигарет.
- Куришь?
Я кивнула. Закурила вместе с ним и стала рассказывать о смерти Василия Сергеевича все, что знала. Он молча слушал. Смотрел на меня беспомощными глазами. Я все говорила, говорила... О встрече с дядей Васей у магазина, о соседках с пятаками, о наглых мужиках с перевозки, о тете Маше...
- Эх, Катька! - вдруг сказал Иван. Всхлипнул как-то странно. Не знаю, почему так получилось, но он спрятал лицо у меня на груди. Наверное, чтобы не показывать свои слезы. А я крепко прижимала его к себе. И гладила, гладила... По волосам, по спине. Как делала, когда утешала Димку. Никого роднее Ивана сейчас для меня не было. И еще не было для меня горя тяжелее, чем вот это его горе...
На кухню все время кто-нибудь заглядывал. Но, увидев нас в такой позе, на цыпочках уходили. А потом пришел автобус. В квартиру зашли тетя Маша с Никитой. Тетя Маша с утра держалась неплохо. Теперь, едва увидев Ивана, зашлась в истерике. Повисла на нем, шепча:
- Ванечка... Ванечка...
И зарыдала. Я не могла смотреть на них, у меня самой начиналась истерика. Хорошо, что еще многое надо было сделать. Занялась самым срочным.
Накануне на семейном совете мы решили: я на кладбище не поеду, останусь дома командовать соседками, помогающими с поминками. Иван поломал все наши планы.
- Почему не едет? - удивился он. Повернулся ко мне и скомандовал, как делал это много раз в детстве:
- Ну-ка, снимай фартук! Ты что? Чужая? И давай быстрее. Мы всех задерживаем.
Я растерялась. Остальные приняли его слова невозмутимо, точно само собой разумеющиеся. Иван не стал ждать, пока я приду в себя. Снял с меня фартук и крепко взял за руку. Окружающие сделали вид, что ничего не заметили, что иначе и быть не может. Вероятно, ему так было спокойней? А я обмирала рядом с ним, чувствуя его горячую, крепкую ладонь. Он держал меня рядом всю дорогу. И даже на кладбище. Отпустил только тогда, когда Саня протянул ему стопку водки - помянуть отца. И уж тут нас незаметно отнесло друг от друга. Ну, а вернулись, уже было не до того. Сплошная карусель.
Кормили гостей в две смены. Нужно было резать, посыпать, мешать, подавать, мыть посуду. Я и не присела ни разу. Тетя Маша все расстраивалась, что у меня никак не получается сесть за стол и помянуть Василия Сергеевича по обычаю. Да, ладно, чего там! Успею еще.
Лидуся к вечеру выбралась ко мне на кухню. Приволокла полбутылки водки и стопки. Только она налила, только мы сели. Явление Христа народу! Пьяный муженек собственной персоной. Генаша явился забирать беспутную супругу домой.
Я так устала. Маковой росинки с утра во рту не было. Руки-ноги гудели, не слушались. Тут не до политесу.
- Пошел ты, - только и обронила мужу.