- Если бы я плакала, кто бы твоего отца хоронил? Уж, конечно, не ты. Тебя тогда от бутылки оторвать нельзя было. А твою мать от икон.
Зачем сказала? Молчала столько времени, ну и молчала бы дальше. Генаша от моих слов взорвался атомной бомбой.
- Мне плевать, кто там умер. К Лукиным ты не пойдешь.
- Побойся Бога, Гена, - вмешалась бабушка, пока я надевала вторую босоножку. - Когда дедушка наш умер, когда твоего отца хоронили, Лида первая прибегала. И помогала до конца.
- А мне плевать! - взвизгнул Генаша. - Никуда Катька не пойдет!
- Нет, пойду, - отрезала я.
Совершенно непонятно, с чего у Генаши началась истерика. Вроде, не пил? Но то, что это истерика, не было ни малейших сомнений. Он бросился в прихожую. Навалился спиной на входную дверь. Мелко дрожал. Я вышла следом. Посмотрела на него. Н-да! Карикатура на человека, не человек. Сказала ему спокойно, но с нарастающей, глухо клокочущей яростью:
- Дядя Вася меня маленькой на коленях держал, называл дочкой. Тебя тогда у нас еще и в помине не было. Уйди с дороги, урод. Или я снесу тебя вместе с дверью.
Генаша испугался. Никогда еще не видел меня во всей прелести моего характера. С ним я всегда сдерживалась. Но тут... Он собирался отойти в сторону, да почему-то замешкался. Я не стала ждать. Отшвырнула его, как котенка.
- Ты не мужик! Ты - так... мужичонка поганый!
И хлопнула дверью. Больше о нем не думала. Думала о Лидусе и о тете Маше. И правильно сделала.
Обе они сидели в большой комнате у раскрытого настежь балкона. Тряслись и плакали. Василий Сергеевич, вытянувшись, лежал на тахте. И впрямь весь иссиня-красный, распухший. Руки сложены на груди, на глазах - медные пятаки. Оказывается, соседки постарались. Они толпились на кухне, неторопливо перешептывались. Меня ждали, что ли? Я позвонила Никите на работу. Жара в последние дни стояла страшная. Оставлять Дядю Васю дома было нельзя. Вызвала перевозку. Лидусю с бумажкой от "скорой помощи" отправила в поликлинику за справкой. Позвонила в ЗАГС - узнать, как они работают завтра. Нужно ведь свидетельство о смерти получить. Напоила тетю Машу валерианкой и уложила в маленькой комнате на диване. Она все цепляла меня за руки:
- Доченька... Как же так? Доченька...
Лидусиного Сани все еще не было. Ехал домой. В самый час пик. Я не стала его дожидаться. Дала указания соседкам. Взяла у тети Маши адрес Ивана. Пошла на почту - дать телеграмму-молнию. У меня ее не хотели принимать без справки. Не на ту напали! Все сделали, как миленькие. Но попотеть пришлось. Когда вернулась, Лидуся с Саней уже были дома. Мы дождались перевозку. А только она уехала, появился Никита. Сели распределять обязанности на завтра. Потом, дождавшись ухода Лиды, Саня тихо просил нас с Никитой остаться ночевать у них. Боялся, не справиться с двумя раздавленными горем женщинами. Я звякнула домой. Сообщила бабушке, что домой не приду, останусь у Лукиных.
- А что ж! И правильно. Так и надо, - поддержала она. Потом осторожным шепотом проинформировала:
- Гена бутылку где-то достал. Пьет на кухне.
- Это потом, - в сердцах отмахнулась я. Бросила трубку. Генашино самолюбие действительно могло подождать. У меня впереди было много работы, много хлопот. Плакать-то некогда.
На следующий день несколько раз выкраивала время, чтобы забежать домой, поцеловать сына, сообщить новости бабушке. Генаша на работу не ходил. Привел в дом двух собутыльников и, по словам бабушки, они целый день соображали "на троих". Я не стала их разгонять. По крайней мере, муженек не на улице зашибает. А воспитательную работу допустимо отложить на день-два.