— Да, — откликнулась она, не то смеясь, не то плача, и не могла оторвать глаз от кудрявого мальчугана, — да еще какая ответственность. Как я сумею оберегать его? А что если старший брат почувствует в нем угрозу? А что если он увидит в нем будущего соперника в борьбе за трон?

Я посмотрел на мальчика и заметил, что тот глядит на Накшидиль большими карими глазами.

— Думаю, ваша любовь будет оберегать его, — ответил я.

— А как же Айша? — спросила она. — Она ведь настоящая мать, а я лишь временно исполняю свои обязанности. Она занимает положение кадин, а я всего лишь наложница. Мы теперь станем соперницами? Насколько коварна эта женщина? Мне вспомнилась трагедия Шекспира о Генрихе Четвертом. «Нет покоя голове, которая носит корону». Это турецкий двор. Не случится ли так, как вышло у Амурата с Содиамом^[50]?

Я попросил ее объяснить, что случилось с этим Амуратом, и она рассказала мне, как брат убил брата. Я вспомнил турецкий двор при султане Мураде III и как после восшествия на трон его сына Мехмеда тот приказал убить его девятнадцать братьев. Я тоже задумался о том, как сложится жизнь ее сына Махмуда. И ее собственная судьба. Насколько опасной станет для них, если на троне окажется Мустафа? Уцелеют ли они?

— Разумеется, такого не случится, — ответил я. — Думайте о том, что вы можете сделать. Думайте о том, чему вы сможете научить его.

— Тюльпан, ты прав, — ответила она. — Я дам Махмуду такое образование, какое Айша никогда не сможет дать Мустафе: я познакомлю его с французской и турецкой историей, расскажу ему о христианстве и исламе. Я буду играть ему красивую музыку и расскажу прекрасные истории из своих любимых книг. — Она взяла мальчика на руки и прижала к себе. — Махмуд, ты станешь великим деятелем, дальновидным и сильным. — Она опустила его на землю и, взяв за маленькую ручонку, вошла в свое новое жилище.

9

Селима тянуло к Накшидиль, как пчелу влечет к цветку. Очарованный ее обаянием, султан несколько ночей в неделю нарушал установленное правило каждую ночь приглашать к себе новую девушку и звал в свои покои только ее. Ночь за ночью они любили друг друга. В перерывах между любовными утехами она развлекала его танцами, игрой на скрипке и рассказами, которые запомнила из книг.

Однако чем больше времени Селим проводил с Накшидиль, тем больше росло недовольство других девушек. Когда она однажды днем вошла в хаммам, я заметил, что наложницы бросают на нее недобрые взгляды. Зависть, это чудовище с зелеными глазами, зацвела в гареме буйным цветом.

— Как это несправедливо, — я услышал жалобный голос одной девушки, — ведь мы должны бывать у султана по очереди, а он вычеркивает наши имена.

— Долг султана — производить наследников, — сказала другая, — но он не дает нам возможности подарить ему сыновей.

— Женщина никогда не должна давать мужчине все, что он пожелает, — добавила рабыня с темными миндалевидными глазами, рассматривая Накшидиль с головы до ног. — Она зашла слишком далеко. Скоро он пресытится ею.

Оставшись одна в комнате отдыха, Накшидиль выглядела несчастной. Я уже нес ей немного шербета и сладостей, надеясь подбодрить ее, как появилась Айша. Широко улыбаясь, она села рядом с Накшидиль и сказала:

— Как единственная мать принца, хочу дать тебе совет.

Похоже, Накшидиль обрадовалась обществу рыжеволосой женщины. Кивнув старшей по возрасту, она ответила:

— Опыт наделил вас мудростью. Я по достоинству оценю вашу помощь.

— Думаю, у нас много общего, — сказала Айша. Затем, скривив губы, добавила: — Конечно, я не наложница султана. Я всю себя посвятила сыну.

На лице Накшидиль появилась гримаса.

— Я тоже стараюсь уделять как можно больше внимания мальчику, — ответила она.

— Пожалуйста, пойми меня. Я забочусь лишь о твоем благе, — продолжила Айша. — Ты еще молода и неопытна. Конечно, ты понимаешь, что тебе не позволят завести ребенка, дабы твое внимание было посвящено только Махмуду. Хотя Махмуд не твой сын и ты всего лишь наложница, тебе предстоит избавиться от ребенка, если ты забеременеешь от Селима. А если тебе все же удастся произвести его на свет, то старшая няня непременно воспользуется своим шелковым шнурком и задушит его при родах.

Пока Айша говорила, я заметил, что Накшидиль одновременно испытывает и боль и негодование.