Если у Накшидиль появлялось настроение, она бралась за вышивание, затем с отвращением бросала эту работу. Я предложил ей поиграть на скрипке, но ее пальцы брали лишь фальшивые ноты. По настоянию Гульбахар она пыталась отвлечь себя кулинарией, но какой смысл заниматься этим, говорила она, если султан так и не отведает ее стряпню?

Когда я встретил ее снова, уже прошло две недели, она выглядела угрюмой и печальной. Она говорила, что предприняла все возможное, чтобы угодить султану, но он не проявил к этому никакого интереса.

— Я презираю его, — сердито прошептала она. — Он поставил меня в глупое положение. Я вспоминаю его и сквозь слезы вижу его карие глаза, чувственные губы, улыбающиеся мне.

Настроение ей поднимали лишь посещения детской комнаты. Однажды днем она попросила меня навестить детей вместе с ней: двоих принцев, Махмуда и Мустафу, двух юных принцесс, Хадисе и Бейхан, сестер Селима, их единокровных сестер, девушек, родившихся за пределами дворца и привезенных сюда, чтобы у остальных было с кем играть. Там находилось несколько женщин, включая Айшу; та проводила время вместе со своим сыном Мустафой. Я заметил, что Айша тоже, видно, души не чает в принцессе Бейхан, мать которой выдали замуж за провинциального губернатора. Накшидиль с радостью играла с принцем Махмудом, чью покойную мать тоже звали Накшидиль. Пятилетний мальчик помнил, как ехал вместе с нами в имперской карете и из всех женщин привязался именно к ней.

— Надиль, — звал он, затрудняясь произнести ее полное имя, — Надиль, иди поиграй со мной.

Он бросал ей резиновый мячик и смеялся, когда она пыталась поймать его, а тот отскакивал в сторону.

— Надиль, научи меня этому, — просил он, морща свой вздернутый носик, похожий на нос Накшидиль, и смотрел на нее большими карими глазами. Улыбаясь, он принес ей шашки, и она показывала ему, как на доске следует передвигать деревянные фишки. А когда его шашка прошла в дамки, он радостно вскрикнул:

— Шах и мат!

Однажды, когда старший брат, принц Мустафа, предложил ему сыграть, Накшидиль уговорила его принять вызов. Я установил шашки на доске, Махмуд выбрал белые, Мустафа черные. Когда Накшидиль отошла в сторону, мать Мустафы, Айша, встала за спиной сына.

— Как забавно, — произнесла она, видя, что маленький Махмуд пытается выиграть у своего старшего брата.

— Накшидиль, — сказал я, — подойдите ближе и посмотрите за игрой.

Мальчики начали игру. Сначала она шла на равных, затем Махмуд «съел» одну из шашек брата и добился преимущества. Я заметил, что Айша наклонилась и шепотом подсказывала своему рыжеволосому сыну, куда ходить, но умный Махмуд перехитрил его, съел еще две шашки Мустафы и смахнул их с доски. Айша снова наклонилась и подсказывала Мустафе, как играть, но на этот раз Накшидиль возразила. Взгляд женщины с пламенными волосами стал сердитым, когда ее сын потерял еще одну черную шашку. Через некоторое время Махмуд выиграл партию, но я не сомневался, что ему и Накшидиль придется дорого расплачиваться за эту победу.

* * *

Снова последовало приглашение к Селиму, Накшидиль и на этот раз скрепя сердце готовилась к тому, что ее отвергнут. Когда она прибыла в его покои, он указал на шарф из соболя, лежавший у его ног, и велел ей сесть перед ним. Султан расспрашивал о книгах, и она рассказывала о поэзии Шекспира и Данте, об идеях просвещения, высказанных философом Вольтером.

— Просвещение — это возвышенное слово, — заметил султан. — Ты можешь объяснить мне это понятие в простых выражениях?

— О, мой мудрый султан, — ответила она, — просвещение означает верить в научные законы и считать людей разумными созданиями. Это значит, что мы способны думать мудро и действовать в интересах наших собратьев. Это самая простая философия. Она лишь велит пользоваться здравым смыслом.

— В самом деле? — удивился султан. — В мире нет ничего более обманчивого. Ты называешь это здравым смыслом, но в нем нет ничего здравого.

Они еще некоторое время рассуждали о философии, затем снова перешли к музыке. Султан просил ее описать оперу. «Что это за «Похищение из сераля»?» — хотелось узнать ему.