Перед последней дверью я остановилась. Чего я боюсь? Страшилок Любы? Того, что в комнате и правда висит несчастная, влюблённая, давно умершая девушка? Ну нет, покойница явно бы так не засрала вверенные ей помещения.

И я толкнула дверь. Она так легко открылась, словно только и ждала этого момента всю свою дверную жизнь. Кабинет. Много книжных стеллажей. Книги повсюду валяются на полу. Так же, как и грязные тарелки со стаканами.

— То-то на кухне посуды все меньше, — сказала я и повернулась к тому, кто сидел за столом.

— Здравствуй, — хриплым голосом человека, не говорившего вслух несколько дней, ответил он. — Льдинка. Давно не виделись.

Я — засмеялась. Не весело. Не радостно. Истерично. Смеялась, икала, не в силах остановиться или хотя бы вдохнуть достаточно воздуха. Смерть от смеха — вполне себе достойная смерть.

Остановилась я усилием воли, с трудом. Отдышалась.

— Ты меня все эти годы преследовал, Коленка? — нежно спросила я. — Наблюдал свысока с трона, расположенного на этой мансарде, приговаривая, так ей и надо, меня такого красивого отвергшей?

Он поморщился.

— Все не так…

— Маму заставил соучаствовать? Уговорил? Принудил? Зачем, чтобы доломать меня и наслаждаться моим крахом?

— Хватит! — крикнул Прозоров. — Все не так, как тебе кажется! Я сам заложник обстоятельств, я…я…

И замолчал, не в силах сказать вслух, признать происходящее с ним. Ударил по столу кулаком с такой силой, что с него слетела и упала на пол кружка. Присоединилась к разбросанным ранее подружкам.

— Можешь не говорить, — хмыкнула я. — Можешь не говорить, Коля Прозоров. Я же врач недоучка. Полумедик. Да и глаза у меня есть. Лифт. Поручни в ванной. Низкая раковина. Да и в конце концов, коляска за твоей спиной. Ты инвалид, Прозоров. Беспомощный, спрятавший от всех свою немощь на этом чердаке, жалкий инвалид.

Ушла я громко хлопнув дверью. Театральщины я чужда, эмоции требовали выхода. Они рвались наружу. Если не выпущу — разорвут меня. Я бросилась вниз. Влетела на кухню. Красивую вазочку с жесткими конфетами — о стену. Сервиз с пастушкой и козочками на тарелках — о пол. Я крушила все, до чего добирались мои руки и взгляд.

Успокоилась, когда силы оставили. Села на стул, смахнув с него крошки и осколки. Оглядела царящее вокруг буйство погрома. И на удивление спокойно усмехнулась. Теперь тут не чище, чем на чердаке с привидениями.

Глава 14. Прозоров

Жалкий инвалид. Именно так я себя и воспринимал, она попала в точку. Полтора года уже. Авария. Три недели комы. Для меня они просто темнотой стали, эти дни недели. Двадцать три дня полного забвения, а потом мутное пробуждение, словно из болота пытаюсь наружу выбраться.

Я не верил, что я жив. Не хотел верить. Не хотел проходить через эти операции, которых было — со счета сбился. Не хотел думать о том, пойдут ли мои ноги. Я не хотел быть.

После каждой операции прогнозы врачей робко менялись. Иногда даже в сторону позитива. Непременно встанете, Николай. На свадьбе своей плясать будете еще, на своих двоих.

Жениться было на ком. Она сидела возле кровати. Тонкая, почти прозрачная, глаза оленьи карие — огромные в пол лица. Она готова была со мной оставаться. Может даже не из-за денег — их оставалось все еще столько, что тратить не потратить. Да и бизнес работал, там все налажено. Сидит у кровати. Руки свои тонкие тянет. Глаза от слез блестят.

— Коленька, — шепчет она. — Все хорошо будет. Полетим в Израиль. Или в Германию. Где там хорошие врачи?

Мне врачи нужны были хорошие. А хорошие ноги и позвоночник, те, что до аварии были. А страдалица у моей кровати бесила нещадно бессмысленной и бесполезной своей поддержкой. День за днем бесила, пока не взорвался.

— Пошла вон! — заорал я. — Пошла вон и не возвращайся, бесишь блять!

Она ушла. Я в офис отзвонился, чтобы отступных ей перевели и выбросил из головы. Весь погрузился в пучину своей тьмы. Своей боли. Фантомной или нет, но мои неподвижные ноги болели. Шагать больше не могли, но болели раз за разом.

Реабилитация казалась такой же бессмысленной, что и кареглазая страдалица у кровати. Она приносила новую боль и новое разочарование. Где-то после пятой операции я забил.

— Хватит, — сказал я своему реабилитологу. — С дохлой лошади пора слезть.