– Ма, ты поможешь разобраться? – Сын подсовывает тетрадку. Вздыхаю, беру, смотрю на уравнения, пытаюсь вспомнить. Восемь вечера, голова набита опилками, день напрочь вымотал, но кое-как вытаскиваю из памяти знания, объясняю на автомате. Под ночь Маша начинает капризничать, набираю ванну, сажусь с ней, откидываю голову на бортик. Паршиво. Мне так паршиво, не передать. Маша играет с игрушками, плещется, радостная, и вроде бы я должна млеть от этой счастливой улыбки. Но ресурс кончился. Не восхищает, не умиляет. Мне никак сейчас. Это страшное чувство полного равнодушия. Откуда взять силы?

Ночью дочка спит, а я мечусь по кровати – температура тридцать восемь и пять. Ноют зубы, заливает потом, а таблетки горстями пить нет смысла. Кутаюсь в одеяло, стучу зубами и мечтаю пропотеть и утром встать нормально. Очередные мечты. Позвонить Диме, попросить, чтобы посидел с детьми? Ну нет, к этой рыжей я их не подпущу! Звоню единственному близком сейчас человеку – свекрови. Она приезжает через сорок минут на такси. В руках пакеты с едой, включая один из аптеки. Я открываю, едва держась на ногах: температура уже под тридцать девять и не хочет падать.

– Быстро в кровать, – командует, ставит пакеты на пол и воркует с Машей, которая вышла навстречу. Забираюсь обратно в кровать, которая сейчас похожа на беличье гнездо. На голове у меня такое же гнездо, расчесаться руки не дошли, как и умыться. Свекровь заходит, морщится:

– У тебя тут воздух затхлый. Укутайся получше, я открою окно, проветрю.

Сквозь вату в ушах слышу, как она разговаривает с Машей. Потом приносит мне чашку с бульоном. Маленькую.

– Больше всё равно не выпьешь, остынет.

Она успела его сварить, пока я провалилась в сон! Маша опрятно одетая, причёсанная, наверняка накормленная. И я могу просто лежать и болеть, просто болеть. Сажусь и не замечаю, как начинаю плакать. Сильнее, дрожа, громко всхлипывая, икая и морщась. Свекровь молчит. Сидит рядом, смотрит на меня, поглаживает Машу по спине. Та уже соловеет, скоро заснёт. Моя истерика постепенно ослабевает. Беру бульон, почти залпом выпиваю. Тёплый, вкусный. Новая порция слёз щиплет в носу, тру его. Даже думать не хочу, на кого сейчас похожа.

Свекровь укладывает Машу в кроватку – она стоит рядом с моей, и говорит:

– Иди душ прими, я постель перестелю.

Вот так: без лишних слов, но от её поддержки я чувствую, что начинаю оживать. Вот откуда берутся наши ресурсы – от других женщин, тех, кто понимает и даёт перевести дыхание, набрать полную грудь воздуха, когда кажется, что уже невозможно дышать.

– Не жди, что я стану ругать сына, – начинает она, когда мы садимся в гостиной. Я заворачиваюсь в плед, она переоделась в домашнее – одежду тоже с собой взяла. Людмила Николаевна невысокая женщина, сухая, ещё красивая. Могла бы даже замуж второй раз выйти, точно знаю, что два ухажёра у неё после смерти мужа появились. Но предпочла остаться одна. Я никогда не спрашивала почему, ведь принято считать, что в возрасте наоборот хочется, чтобы был кто-то рядом…

– Я не жду. Вы же знаете?..

– Что он уже там ребёнка заделал? – она морщится, отпивает кофе. – Знаю. Дурное дело не хитрое. И девица там явно не пальцем деланая, окрутила, а Димка и рад. Никогда бы на сына не подумала, что так с семьёй поступит. Так что ты Никитку тоже учи-не учи, видишь, как выйти может? Эх, был бы Борька жив… Он бы ему мозг вправил на место.

– А толку? – горько усмехаюсь. – Ему не она нужна, ему больше я не нужна. Не эта, так другая появилась бы.

Свекровь смотрит долго, внимательно. Ничего не говорит, качает головой и пьёт кофе.

– Ты так просто его отдашь?

– Отдам? Я не держала и не держалась. Уходя – уходи. К тому же там теперь ребёнок будет. Нет, мне не надо такого счастья.

– Мне казалось, ты его любишь, – задумчиво говорит Людмила Николаевна.

– Какая разница? Хотите, чтобы я приняла, когда попросится? Думаете, попросится? – откуда надежда голову подняла? Я ведь не приму обратно, даже ради детей. Не теперь.

– Не знаю. Надеюсь, у него хватит мозгов детей не бросать.