Я должна быть сильной. Должна детям, должна всем вокруг, но нашёлся бы хоть один человек, который мог бы обнять и сказать: «Расслабься, Ань. Ты никому ничего не должна»?.. Родители у меня золото, но живут далеко, у Никиты школа, сорваться под мамино крыло я не могу. Одеваю Машу в холле поликлиники, заставляя себя сосредоточиться на простых вещах, не думать о Диме.

– Ну, потерпи, сейчас пойдём, – прошу дочку, которая вертится и ноет, не давая надеть курточку.

– Ань, я отвезу. – Дима подходит, касается плеча, сбрасываю его руку.

Хочется быть гордой. Уйти с высоко поднятой головой. Но вызывать детское такси, которое неизвестно через сколько приедет, стыдиться, когда Маша заноет и начнёт проситься на руки, в то время, как под боком то, что для неё привычно… Гордым легче, гордые не плачут, но ради комфорта Маши засовываю свою гордость как можно глубже.

– Хорошо, – говорю, застёгивая свою куртку. Можно хотя бы Машу полностью не одевать. Пока прогревается машина, молчим. В ушах тонко звенит.

– Мы не думали, что так получится… – начинает Дима. Меня током прошибает. А за жаром сразу ледяная волна. Начинает знобить. Не удивлюсь, если поднимается температура.

– Тебе лучше сейчас замолчать, – цежу сквозь зубы. Расстёгиваю Машину куртку, отвлекаюсь на разговоры с ней, а Диму как прорвало: поворачивается, проникновенно смотрит в глаза. Выколола бы их! Как сильно я сейчас его ненавижу!

– Правда. Ань, я не знал, что так выйдет. Не бойся, это никак не скажется на алиментах…

– Заткнись, – отвечаю, продолжая улыбаться Маше. Заорать бы сейчас в голос!

– Ань…

Резко поворачиваюсь к нему. Почти нос к носу. Как так происходит: когда человек из самого родного вдруг становится таким мерзким? Он всерьёз считает, что мне нужны его оправдания? Если уже член в трусах не удержал, мне не нужны подробности, как именно произошло зачатие. Не маленькая, могу себе представить. Молчу. Просто смотрю в глаза, пристально, со всеми эмоциями, которые испытываю. Дима быстро кивает и садится на место. Наконец едем. Озноб становится сильнее, бросает в пот. Не хватало ещё заболеть на нервной почве. Хотя почему только на нервной? Обычная простуда, нечего драматизировать. На ногах перенесу и не замечу.

Выхожу из машины, задыхаясь. Скорее попасть домой, уложить Машулю и самой полежать. Навести чай с лимоном, выпить порошок от простуды. Дима ничего не пытается сказать напоследок, но я бы и слушать не стала.

Естественно, мечты остаются мечтами: спать Маша не хочет. Хожу с ней по дому, и от мыслей уже никуда не деться. Другой ребёнок. Как легко он выбросил нас из жизни! Мучает совесть или нет – не моё дело. И об алиментах и их уменьшении пока не думаю: первый раз уже заплатил, нам вроде хватает, тем более, готовить теперь меньше. Может, дело в моей наивности, но я верю, что по крайней мере в этом плане он не подведёт. До сих пор верю в людей и в чудеса, наверное наивная. Но если совсем сукой стану, себя потеряю. Пока весь мир вокруг рушится и всё полыхает, буду упрямо пробираться вперёд.

Никита приходит под вечер – уроки делал с другом. По крайней мере так сказал, я не проверяла. Вообще никогда особо в его учёбу не лезла, твёрдо считаю: заниматься должен сам. Поделки в садик, рисунки – сам. Доклады в первых классах по окружающему миру – сам. Оценки? Его оценки, я в своё время свои получила. Не ругаю за тройки, двоек у нас не бывает, но и за них ругать не стала бы. И Никита не прячет от меня дневник, сам всегда всё рассказывает, потому что знает: никто не упрекнёт.

– По алгебре новая тема началась, такая сложная! – жалуется, совсем как раньше. Его ершистость волнами идёт: то огрызается на мелочи, то снова милый мальчик. Мы как всегда на кухне. Иногда кажется, в квартире нет других мест. У меня ноет кожа, зудит в горле и нёбе. Выпила порошок, таблетку, но иммунитет явно ослаблен – слишком быстро расползлась простуда. Маше дала иммуноукрепляющее, Никите тоже сунула таблетку. Рада бы детей от себя держать подальше, но… Три горьких ха. Повезёт, если они не заразятся.