В коридоре стояла Соня.

Анна не знала, сколько дочь услышала, но по лицу поняла: достаточно.

— Пришла ругаться, что я подслушиваю? — спросила Соня.

— Нет.

— Хорошо. Потому что я всё равно поеду.

— Знаю.

Соня посмотрела на телефон в руке матери.

— Это правда Маша?

Анна протянула ей снимок.

Соня взяла аппарат осторожно, будто не телефон держала, а чужое горе. Долго смотрела. Потом увеличила ведерко.

— У Тимура на фото такое же.

— Да.

— Может, совпадение?

Анна очень хотела сказать “да”.

— Может.

— Но ты не веришь.

— Нет.

Соня вернула телефон.

— Нужно показать Тимуру.

— Нет.

— Мам.

— Ему семь. Он только что узнал, что у него может быть сестра. Его мать пропала. Отец привез его к разбитой машине. Бабушка угрожала за дверью. Нет, Соня. Не сейчас.

— А если он потом узнает, что мы скрывали?

— Он узнает. Но когда у меня будет хотя бы один ответ, а не только фото с угрозой.

Соня прикусила губу.

— Ты теперь тоже будешь решать за него?

Вопрос был тихим. Не злым. Поэтому ударил сильнее.

Глава 12. Я не монстр

Глава 12. Я не монстр

Марк вышел из подъезда и не сразу понял, что идет дождь.

Вода стекала по лицу, забиралась под воротник, темнила дорогую ткань пальто. Машина стояла у бордюра, мигая фарами. Он мог сесть, включить отопление, уехать в отель, к матери, куда угодно. Вместо этого остался под окнами Анны и смотрел на освещенный прямоугольник их кухни.

Их кухни.

Еще вчера это словосочетание было таким простым, что не требовало доказательств.

Теперь оно звучало как ложь.

На шестом этаже двигались тени. Наверное, Анна закрывала шторы. Наверное, Соня успокаивала Льва. Наверное, Тимур сидел где-нибудь в углу, в чужой толстовке, и ненавидел его так, как умеют ненавидеть только дети: не за поступок, а за разрушенный мир.

“Ты не мой папа. Папы ищут детей.”

Марк зажмурился.

Эти слова оказались страшнее всего, что сказала Анна. Страшнее Сониного “ненавижу”. Страшнее молчания Льва. Страшнее даже имени Маша, прозвучавшего из-за закрытой двери.

Потому что Тимур ударил туда, где Марк еще пытался считать себя живым.

Он не был монстром.

Он повторил это про себя один раз, потом второй.

Не был.

Монстры не возят детей в больницу ночью. Не сидят у кровати с температурой. Не помнят, что Лев любит блины без краев, Соня в детстве боялась воздушных шаров, а Тимур засыпает, если ему чесать спину между лопатками. Монстры не дарят велосипеды, не учат плавать, не покупают две одинаковые машинки, потому что один сын дома, а другой — там, в квартире, куда нельзя приходить слишком часто.

Монстры не любят.

А Марк любил.

Он любил Анну. По-своему, устало, с раздражением, с привычкой, с благодарностью, которую редко произносил. Любил Соню — резкую, умную, с его упрямством и Анниной прямотой. Любил Льва, мягкого, доверчивого, смешного. Любил Тимура тоже. Не всегда правильно, не всегда смело, но любил.

И Лину…

Марк открыл глаза.

Лину он тоже когда-то любил.

Именно это делало всё невыносимым. Проще было бы признать себя циничным подлецом, который использовал женщин, прятал детей, делил жизнь как бухгалтер делит счета. Но правда была хуже.

Он не хотел никого уничтожать.

Он просто каждый раз выбирал отложить боль на потом.

Сначала — разговор с Анной.

Потом — признание Тимура.

Потом — решение с Линой.

Потом — документы.

Потом — Маша.

Имя вспыхнуло в голове, и Марк резко открыл дверь машины, сел внутрь, захлопнул, будто мог оставить это имя под дождем.

В салоне было темно. На пассажирском сиденье лежал телефон. На экране — двадцать три пропущенных от матери.

Марк смотрел на них и не перезванивал.

Вера Павловна всегда звонила так, будто имела право не ждать. В детстве он боялся ее молчания больше, чем отцовского ремня. Отец кричал, пил, уходил, возвращался, приносил цветы и снова кричал. Мать не кричала почти никогда. Она просто смотрела так, что человек сам начинал исправляться.

“Ты же не хочешь быть слабым, Марк?”

“Ты же понимаешь, что мужчина отвечает за фамилию?”

“Ты же не позволишь какой-то девочке разрушить то, что мы строили?”

Какой-то девочке.

Так она впервые назвала Лину.

Марк тогда рассмеялся и сказал:

— Мама, не драматизируй. Это моя личная жизнь.

Вера Павловна посмотрела на него с таким спокойным презрением, что смех застрял у него в горле.