Он сидел у окна, в сером свитере, без костюма, без часов, которые обычно носил на встречах, без привычной уверенности. За последние дни он будто уменьшился. Или просто с него сняли дорогую оболочку, под которой оказался усталый человек с плохими решениями.
Он поднялся, когда они вошли.
— Соня.
Она не ответила.
Анна тоже не поздоровалась. Только кивнула врачу.
— Мы готовы.
Врач, мужчина лет сорока с мягким голосом, предложил сесть. Объяснил процедуру. Мазок со слизистой щеки. Документы. Согласие несовершеннолетней и родителей. Результат через несколько дней, можно ускорить.
Соня слушала и думала: несколько дней.
Несколько дней жить между “да” и “нет”.
Марк вдруг сказал:
— Соня, мы можем не делать этого.
Она повернулась к нему.
— Что?
— Я понимаю, почему ты хочешь. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня ничего не изменится.
Соня почти рассмеялась.
— Для тебя?
Марк опустил глаза.
— Я неправильно сказал.
— Ты всегда неправильно говоришь в самый важный момент.
Он кивнул.
— Да.
Это “да” раздражало сильнее оправданий.
Старый папа начал бы спорить. Сказал бы: “Сонь, ну хватит, ты же умная девочка”. Или: “Не говори со мной таким тоном”. Или пошутил бы, чтобы снять напряжение.
Новый папа соглашался.
Соня не знала, что с этим делать.
— Я делаю не для тебя, — сказала она. — И не для бабушки. И даже не для мамы. Для себя.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты всю жизнь жил так, будто правда — это чемодан, который можно поставить в кладовку и достать, когда удобно. А я не хочу кладовку в голове.
Анна закрыла глаза.
Марк побледнел.
Врач тактично смотрел в бумаги.
— Хорошо, — сказал Марк. — Тогда делаем.
Процедура заняла меньше минуты.
Это было почти обидно.
Ватная палочка коснулась щеки. Сначала Соне. Потом Марку. Две пробирки. Две наклейки. Подписи.
Всё.
Никакой музыки. Никакой молнии с неба.
Только тонкая линия между прошлым и будущим, запечатанная в пластиковый пакет.
Когда они вышли из кабинета, Марк задержался у двери.
— Аня, можно пару слов?
Анна посмотрела на Соню.
— Я подожду у выхода, — сказала Соня.
— Не надо, — ответила мать. — Ты можешь остаться.
Соня осталась.
Марк понял, что “пару слов” теперь больше не существует. Всё, что он скажет Анне, будет услышано дочерью. И, возможно, это правильно.
— Я был в полиции, — сказал он.
Анна выпрямилась.
— И?
— Дал показания. По Маше. По ячейке. По матери. По Лине.
— И против себя?
Он кивнул.
— Да.
Соня внимательно смотрела на него.
— Что именно ты сказал?
Марк встретил ее взгляд.
— Что знал о подозрениях Лины. Что видел фото Маши три месяца назад. Что не сообщил. Что позволял матери вмешиваться. Что угрожал Лине забрать Тимура.
Соня ждала.
Он сглотнул.
— И что вчера увез Льва и Тимура без согласия Анны.
— А почему? — спросила Соня.
— Потому что испугался.
— За них?
Марк не ответил сразу.
Соня усмехнулась.
— Вот. Уже ближе к правде.
— За себя, — сказал он наконец. — За то, что если Тимур останется у Анны и Лины, я потеряю его окончательно. За то, что Лина жива и расскажет ему всё. За то, что Маша окажется настоящей. За то, что вы все увидите меня таким, каким я был.
— Каким?
Он посмотрел на дочь.