Полгода назад ее знакомая, Катя, разводилась с мужем. Тогда Анна слушала краем уха: суд, раздел, угрозы, дети, адвокат “жесткая, но честная”. Анна тогда еще подумала, что у них с Марком до такого никогда не дойдет.

Никогда — еще одно слово, которое стоило выбросить из семейного словаря.

Она нашла переписку с Катей.

“Прости за раннее сообщение. Срочно нужен контакт твоего адвоката.”

Катя ответила через две минуты.

“Аня? Что случилось?”

Анна смотрела на экран и не знала, как написать.

“Муж привел внебрачного сына на годовщину.” “Любовница пропала.” “Есть тайная дочь, которую считали умершей.” “Свекровь угрожает детям.” “Мне нужен развод, защита, полиция, опека и, возможно, чудо.”

Она написала только:

“Потом расскажу. Очень срочно.”

Катя прислала контакт.

“Елена Викторовна Сафонова. Звони прямо сейчас. Скажи, что от меня.”

Анна набрала номер до того, как успела испугаться.

На четвертом гудке ей ответил женский голос — низкий, чуть хриплый, без сонной мягкости.

— Сафонова.

— Елена Викторовна, меня зовут Анна Руднева. Я от Кати Мельниковой. Простите, что так рано.

— Если звоните в семь утра, значит, не за консультацией о брачном договоре. Что случилось?

Прямота подействовала лучше сочувствия.

Анна вдруг почувствовала, что если сейчас начнет рассказывать, то не остановится. Но адвокат перебила ее еще до первого сбивчивого объяснения:

— Коротко. Есть угроза детям?

— Да.

— Физическая?

— Я не знаю. Возможно.

— Дети сейчас с вами?

Анна закрыла глаза.

— Да. Сейчас — да.

— Муж в квартире?

— Нет.

— Бьет?

— Нет.

— Угрожал?

— Скорее манипулировал. Но его мать присылала людей. И он увозил детей без моего разрешения.

— Общих детей?

— Одного нашего сына. И… внебрачного сына. Его мать пропала после аварии.

В трубке стало тихо.

— Повторите последнюю часть.

Анна повторила.

Потом рассказала.

Не все — всю правду невозможно было вывалить одним куском. Но достаточно: годовщина, Лина, Тимур, ключ, исчезновение, авария, Марк забрал мальчиков, Вера Павловна, угрозы, Маша.

Елена Викторовна не ахала. Не перебивала. Только иногда задавала короткие вопросы:

— Возраст детей? — Брак зарегистрирован? — Имущество совместное? — Отцовство Тимура установлено? — Есть ДНК? — Заявление в полицию писали? — Ключ где? — Телефон Лины где? — Муж знает, что вы знаете про Машу?

Когда Анна договорила, за окном уже светало.

— Первое, — сказала адвокат, — вы больше не общаетесь с мужем устно. Только сообщения. Все сохранять.

— Хорошо.

— Второе. Дверь не открывать никому, кроме полиции с удостоверением и официальной повесткой. Лучше через глазок и на видео.

— Хорошо.

— Третье. Телефон Лины не трогать без крайней необходимости. Не удалять, не пересылать лишнего. Это потенциальное доказательство.

Анна посмотрела на лежащий рядом аппарат с динозавром на чехле.

— Поняла.

— Четвертое. Ключ не передавать никому без протокола. Если полиция требует — только официально, с описью, копией документа и в моем присутствии.

— А если это правда важно для расследования?

— Тем более.

Анна выдохнула.

— Что насчет Тимура? Я ему никто.

— Да, юридически вы никто.

Слово прозвучало жестко, но без жестокости.

— Тогда Марк может забрать его?

— Если отцовство установлено и мать отсутствует, отец имеет сильную позицию. Но если есть признаки угрозы, психологического давления, самовольного вывоза, плюс обстоятельства исчезновения матери, можно добиваться временных ограничений, обращения в опеку, полиции, возможно — определения места пребывания ребенка до выяснения. Вопрос сложный. Но не безнадежный.

Не безнадежный.

Анна схватилась за эти слова, как за край стола.

— А Лев? Муж может забрать его снова?

— Вы оба родители. Формально — да, если нет судебного запрета. Практически — после вчерашнего эпизода нужно фиксировать, что ребенок был увезен без вашего согласия и подвергнут травмирующей ситуации. Сегодня же подадим заявление.

Глава 14. Дневник чужой женщины

Глава 14. Дневник чужой женщины

Маша стояла у входа в банк и держала красное ведерко так крепко, будто это была не игрушка, а документ, удостоверяющий ее право существовать.

Анна смотрела на девочку и не могла пошевелиться.

До этой секунды Маша была тайной. Сообщением. Фотографией. Именем, произнесенным шепотом. Возможностью, от которой холодели пальцы.

Теперь она была ребенком.

Живым.