— Заткнись, — сказал Глеб, но в его голосе не было злости.

— Это же круто, чувак, — Валера улыбнулся. — Значит, не я один такой идиот.

Они помолчали. Потом Глеб поднялся, покачиваясь.

— Пойду я, — сказал он. — А то Ева меня убьёт. Мы на ужин опаздываем.

— Да, — Валера тоже встал, и его походка была не слишком твёрдой. — И Марго меня убьёт, если узнает, что я тебе рассказал.

— Не узнает, — Глеб хлопнул его по плечу. — Можешь не париться.

— Ты вообще сегодня удивительный, — Валера покачал головой. — Я думал, ты врежешь мне.

— Успею, — усмехнулся Глеб. — Если ещё раз узнаю, что ты лапаешь мою невесту на вечеринках.

— Договорились, — Валера улыбнулся.

Они вышли из бара, и ночной воздух, прохладный, пахнущий хвоей и рекой, ударил в голову, заставляя мир покачнуться. Глеб постоял секунду, привыкая, потом кивнул Валере и пошёл к своему шале.

Он шёл, и мысли его были пьяными, скачущими, как зайцы в лесу. Он думал о Еве. О том, как она смотрела на него сегодня утром — испуганно, растерянно, когда он пытался поговорить о поцелуе. О том, как сказала: «Это была просто игра». И о том, что она врала. Он знал, что врала. Но почему — не понимал.

Он подошёл к шале, тихо открыл дверь, стараясь не шуметь. В комнате было темно. На диване, укрывшись пледом, спала Ева. Её дыхание было ровным, спокойным, и в лунном свете, который пробивался сквозь занавески, она казалась почти нереальной — как картина, которую нельзя трогать.

Глеб попытался пройти на цыпочках к кровати, но его ноги, пьяные и непослушные, зацепились за ножку стола. Раздался звон — две маленькие вазы, стоявшие на краю, полетели на пол.

— Чёрт, — выругался он, пытаясь поймать их в воздухе, но было поздно.

Вазы разбились. Ева проснулась, села на диване, включила свет. Её глаза, заспанные, растерянные, уставились на него — на его растрёпанные волосы, стеклянные глаза, на его шатающуюся походку.

— Ты что, пьяный? — спросила она, и в её голосе слышалось удивление.

— Нет, — соврал он, и его голос прозвучал слишком громко. Он попытался взять себя в руки, выпрямиться, но мир вокруг продолжал качаться. — Ну, может, совсем чуть-чуть.

— Вообще-то у нас сегодня ужин с твоими родителями, — она посмотрела на часы, и её глаза округлились. — Через двадцать минут!

— Да и отлично! — заявил Глеб, размахивая руками. — Я готов! Никто даже не заметит, знаешь, сколько раз я притворялся трезвым перед отцом? Во мне всего шесть стопок текилы. Или восемь?

Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и чуть не упал. Ева вскочила на автомате, подхватила его, позволила опереться на себя. Он вдохнул запах её волос — лаванда, что-то сладкое, что-то, от чего голова шла кругом сильнее, чем от текилы.

— Твои волосы так вкусно пахнут, — сказал он, уткнувшись носом в её макушку. — И ты вся так вкусно пахнешь. Даже в конюшне, когда целый день возишься с лошадьми.

Еву, кажется, забавляло его пьяное поведение. Она не отстранялась, не ругалась, только смотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Может, уедем? — предложил он, и его голос стал мечтательным. — Поехали к тебе, я с Сёмой в приставку рубанусь, поболтаю с твоим дедом. Он классный мужик, кстати. Держать целую ферму..

— Конный клуб, — поправила Ева, усмехнувшись.

— Тогда он вообще герой! И ты тоже! Да вообще все вы! Золотовы — золото!

Она засмеялась — тихо, счастливо, и этот смех был таким тёплым, таким живым, что Глеб почувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Ты пьяный и не соображаешь, что говоришь, — сказала она. — В таком виде на ужин точно нельзя.

— Да и плевать на этот ужин! — воскликнул он, и его голос стал громче.

— Не плевать, — она покачала головой, и её лицо стало серьёзным. — Ты ведь доказываешь отцу, что изменился, помнишь? Тебе нужно вернуть карту.

— Плевать на карту, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. — Буду всю жизнь есть доширак и ездить на метро. Главное, чтобы ты была рядом. Я ради тебя навоз чистил, Ева, ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?

— Так, всё, — она взяла его за руку и повела в ванную. — Пойдём, пока ты не наговорил лишнего.

— Куда мы? — спросил он, покорно следуя за ней.

— В душ.

— Совместный? — он усмехнулся, и в его голосе снова появилась привычная наглая нотка.