— И не говорите, ваше благородие, — усмехнулся Виктор, продолжая коситься на меня. — Если ночью на нас кто нападёт, чур меня не будить, Миша сам всех раскидает. А нас потом будет только в лавку за булками посылать.

— Расстраиваешься, что я не дал тебе мечом помахать? — ухмыльнулся я, убирая в ножны уже полюбившийся клинок. — Давай с тобой выйдем, помашем, если ты так хочешь.

— Нет уж, спасибочки! — высказал парень, направив на меня открытую ладонь. — Мне и здесь вполне уютно, даже на ухабах.

Каменский, немного бледный, но живой и невредимый, посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом, словно увидел нечто знакомое, но с другой стороны.

— Ты растёшь слишком быстро, Михаил Фёдорович, — сказал он негромко, сделав паузу. — Это немного пугает. Но и вселяет надежду, не без этого.

Степан тем временем притормозил лошадей, когда увидел, что погони больше нет. Теперь нас не подбрасывало, а просто раскачивало, хорошо хоть желудок пустой, а вскоре выехали из просеки и поехали по относительно ровному лугу, затем свернули на просёлок. До Хорошевки теперь было рукой подать.

Когда я это понял, сердце радостно забилось, а глупая улыбка на лице недвусмысленно дала понять моим попутчикам, как я рад здесь снова оказаться. Я почувствовал, как внутри поднимается нечто тёплое, родное. Дом. Почти родной дом.

Дилижанс медленно вкатился на улицу. Как говорится, всё познаётся в сравнении. После княжеских безразмерных хором, избы казались маленькими, ветхими и неухоженными, покосившимися и словно изжившими своё.

На улицу через плетень выглядывали люди в серых армяках, провожали взглядом невероятно дорогой для них дилижанс. Впереди появились знакомые очертания кузницы, из трубы которой ещё шёл дым, хотя на улице почти стемнело. Наверно отец выполняет какой-то срочный заказ.

— Прибыли, Михаил Фёдорович, — услышал я через открытое окно голос Степана. — Ваша кузня.

Дилижанс остановился прямо напротив калитки, я спрыгнул на землю. В нос сразу ударил запах земли, скошенного сена, свежеиспечённого хлеба и варёной картошки. Со стороны кузницы тянуло дымом и раскалённым железом. В груди возникло странное волнение, наверно память тела, почувствовавшего приближение к родному дому. Да и я к нему успел привыкнуть, хоть это и длилось недолго.

Открыв калитку, я вошёл во двор. Старый пёс неуверенно гавкнул, но, почувствовав знакомый запах тут же умолк и завилял хвостом. Окошко избы тускло светилось от лучин, наверно мать и Олеся накрывают на стол. Кузница впереди стояла, как крепость, самая основательная постройка в деревне с высокой трубой, из которой струился сизый дым. Тяжёлый, знакомый до боли удар молота, потом тишина.

Дверь кузницы скрипнула и открылась, вышел отец, замер на пороге, увидев во дворе силуэт, сделал вперёд два шага, недовольно осмотрел меня с ног до головы, потом рот вдруг открылся в безмолвном вопросе, а молот из его руки с глухим стуком упал на землю.

— Мишка⁈ — воскликнул отец, лицо вытянулось от удивления, и я даже не понял, был ли это вопрос или утверждение. — Миша, это ты?

Видимо сумерки мешали рассмотреть лицо, да и причёска у меня совсем другая, что уж говорить об одежде. Отец сделал ещё пару неуверенных шагов. Я замер и неотрывно смотрел ему в глаза, дыхание как-то само собой остановилось.

— Мишка! — воскликнул кузнец всей мощью своего голоса, ринулся навстречу и сгрёб меня в свои медвежьи объятия. Потом повторил совсем тихо, почти прошептал: — Мишка, сынок… Какой ты стал, другой совсем. Это ж надо, родного сына не узнал! — он немного отстранился от меня и снова окинул взглядом. — Да ты нарядный теперь, сюртук, сапоги хромовые с вышивкой, как ни крути — барин!

— Мишка-а-а! — пропищал кто-то сзади и тут же повис у меня на шее, покрывая правую щеку и висок поцелуями.

Сразу понятно кто, сестрица Олеся, тут без вариантов. Следом выскочила мать, запнувшись о порог и чуть не полетев кубарем с крыльца, из её уст вырвался даже не крик, а скорее протяжный стон, затем она обняла с другой стороны и стиснула так, что у меня снова остановилось дыхание, но теперь по другой причине.

— Сыночек мой! — наконец произнесла она дрожащим голосом, предварительно промочив мне сюртук на плече чуть ли не насквозь. — Сыночек приехал!