— Сложнее. Глубокое переохлаждение, вероятно, начальная стадия обморожения пальцев. Давление нестабильное. Она без сознания. Мы купируем спазм сосудов, но… — он делает паузу, и я ловлю себя на том, что перестаю дышать. — Её организм ослаблен. Она долго была в холоде. Первое время может быть критическим.
Мне становится дурно, хватаюсь за голову, губы сами шепчут:
— Господи…
Сажусь прямо на пол, не чувствуя ничего. Потом поднимаю взгляд на врача:
— Пожалуйста, я должен её увидеть. Только на минуту.
— Ей нужен покой.
— Пожалуйста, — голос срывается. — Мне надо… Просто увидеть, что она жива.
Доктор сомневается, затем молча разжимает губы, потом тяжело кивает.
— Только ненадолго.
Толкаю дверь салаты, Василиса лежит на белой простыне, будто слилась с ней. Кожа бледная, почти прозрачная.
Я подхожу медленно и осторожно, но каждое движение будто гремит. Сажусь рядом, беру её за пальцы. Они холодные, как стекло в мороз.
— Только держись, слышишь? — шепчу. — Ты не имеешь права меня оставлять.
Она не двигается.У меня же в висках звенит. Я сплетаю наши пальцы и подношу их к губам. Целую каждый. Надеюсь, что этот мизерный жар хоть чуть-чуть вернёт её, согреет.
— Прости меня, — шепчу. — Я знаю, что сам во всём виноват.
Голос непривычно дрожит, состояние не свойственное мне.
— Но если ты… Если ты выкарабкаешься, клянусь, я докажу тебе, что могу быть другим.
Я вспоминаю наше прошлое. Как Василиса смеялась, когда я кружил её в воздухе, потому что у меня совершилась очередная удачная сделка. Как мы разговаривали потом до утра и строили планы на будущее. Как потерял ее, потом нашел, узнал о дочери…
И понимаю: мне больно не потому, что боюсь её потерять, а потому что, возможно, я заслужил это наказание.
Утыкаюсь лбом в её ладонь.
— Только живи, прошу. Всё остальное черновик. Мы перепишем заново.
За окном начинается рассвет. Лёд тает на стекле, и в отражении я вижу самого себя: усталого, осунувшегося, но впервые за долгое время не злого. Наверное, внутри всё меня ещё жив человек. Тот, который когда‑то умел любить.
Глава 21
Василиса
Сначала мне кажется, что я плыву.
Где‑то в плотном, непроглядном море, где нет ни неба, ни земли, только вязкая темнота и редкие блики света. Они мерцают перед закрытыми глазами, растворяются, затем снова возвращаются…
Потом приходит боль: тупая, тянущая, где‑то в груди и в ногах, доходящая до кончиков пальцев. Дыхание срывается неровно, словно спутанный клубок ниток. Я хватаюсь за него, как за спасательный круг.
Мир медленно всплывает вокруг. Посторонний шум доносится будто из-под воды. Сердце дергается, и внутри всё сжимается в комок.
Где я?
Пытаюсь открыть глаза, но свет бьет слишком ярко, я щурюсь, как будто солнце воткнули прямо мне в зрачки.
Белый потолок, голубые стены. Только тогда приходит осознание: больница.
Я в больнице. Как? Что случилось?
В голове гулко звенит, будто она является пустым сосудом, куда кто‑то бросает камни. И вместе с каждым ударом проступают обрывки: снег, тьма, деревья, лес.
Память возвращается урывками. Вот я бегу с Леей через заправку. Руки дрожат, сердце колотится. Я не оглядываюсь. Только быстрее, в лес, лишь бы подальше.
Лея хнычет, паника наступает на сознание. Я обнимаю её, шепчу, что всё будет хорошо, но сама уже не верю.
Мы заблудились…
Тьма, холод, страх. И ощущение, что выхода больше нет.
— Лея… — слабо выдыхаю я, резко дернувшись. Голос звучит чужим, хриплым, будто из глубины.
И тут же ощущаю прикосновение.
Теплая ладонь ложится поверх моей руки. Кожа шершавее, чем я помню, но узнаю мгновенно.
— С ней всё хорошо, — доносится низкий, хрипловатый голос.
Тигран.
Я медленно поворачиваю голову в его сторону. Сначала вижу размытые контуры, потом изображение собирается воедино, становится четче.
Тигран сидит рядом, на краю кресла, локти упёрты в колени, глаза устало прикрыты. На лице тень не просто усталости, а настоящего истощения. Щетина, синяки под глазами, губы обветрены. Выглядит так, будто он не спал несколько суток.
— Где она? — спрашиваю, и чувствую, как голос дрожит.
— Она рядом, — отвечает он спокойно. — В соседней палате. Её уже осмотрели, ничего серьёзного. Просто небольшое переохлаждение.
От сердца будто отрывают камень, дышать становится легче.