Я больше не чувствую ног. Кажется, я просто тупо хожу по кругу.

Снег слепит глаза, воздух режет горло, ветер бесконечно воет между деревьями. От этого монотонного звука завывания уже хочется завыть самой.

Сколько я уже здесь иду? Час? Два? День? Всё слилось воедино, только этот белый кошмар вокруг и тяжесть Леи на руках.

— Ну как же так? — хриплю обреченно, слова тонут в шорохе метели. — Почему, чёрт возьми, всё пошло наперекосяк?

Я поворачиваюсь, потом ещё. Кажется, что вон то дерево я уже видела. И это… С раздвоенным стволом.

Я кружу. Просто кружу по одной и той же тропе, а мозг отказывается что-либо объяснять.

— Будь ты проклят, Тигран! — вырывается из горла. Я даже сама пугаюсь громкости своего голоса. — Это всё из-за тебя!

Ветер подхватывает мои слова, утаскивая их в пустоту.

— Если бы ты снова не появился в моей жизни… — я срываюсь почти на визг. — Меня бы здесь не было!

Я кричу, чтобы хоть как‑то выпустить всё, что кипит внутри. Кричу, потому что страх застрял в груди, как заноза.

— Ненавижу тебя, слышишь⁈ — голоса уже почти не слышно, слёзы мешаются со снегом на щёках. Лея тихонько всхлипывает и дёргается.

Её испуг слышен даже сквозь вой ветра.

— Тс‑с… — шепчу, сразу чувствуя перед ней огромную вину. — Прости, солнышко. Мамочка просто… Устала.

Откуда-то вырывается новый порыв ветра, ледяной, злой, как хлыстом по лицу.

Я кашляю и понимаю, дальше так нельзя. Нужно остановиться, хоть немного согреться, я уже еле волоку ноги.

Нахожу какое-то более-менее ровное место у коряг и оседаю прямо в сугроб.

Лея ворочается, тихо поскуливает.

— Сейчас, малышка, сейчас всё будет хорошо, — шепчу, сама не веря в эти слова.

Дрожащими пальцами раскрываю куртку, прикладываю малышку к груди. Руки скрючены от холода, но Лея ест с аппетитом, благодарно хватает меня за палец.

— Умничка ты моя, — лепечу сквозь скрежет зубов. Когда дочка наконец успокаивается и снова засыпает, я чувствую, насколько сильно замёрзла сама. Холод уже не кусает, он просто впился под кожу, заползает внутрь, сжимает сердце. Я стягиваю с себя шерстяной шарф и аккуратно обматываю им дочку, может быть, так ей станет теплее. Её щёчки розовые от мороза, дыхание ровное. Укрываю поплотнее, сама прижимаю её к груди, как живой обогреватель.

— Лея, солнышко моё… Прости маму, — тихо шепчу. Голос ломается, и слёзы наконец находят дорогу наружу. — Я правда хотела как лучше… Честно…

Слёзы тут же замерзают на щеках.

Я плачу, уткнувшись в комбинезон малышки. Когда всё это закончится?

Вдали сереет небо, скоро стемнеет.

Тьма в лесу — это не просто темнота, это приговор. Я судорожно шмыгаю носом, пытаюсь найти пути выхода.

Что делать? Боже, что делать?

Оставаться — опасно. Идти… Некуда.

Разум и паника спорят между собой. Голова кружится, сознание мутнеет.

Я даже не понимаю, сплю я или просто сижу, глядя перед собой. На минуту закрываю глаза, они болят от холода и усталости. И вдруг растворяюсь в каком‑то полусне. Без звуков, без мыслей.

Вдруг что-то внутри меня щелкает, я резко распахиваю глаза.

«Нет! Нельзя! Василиса, очнись!» — будто кто-то кричит внутри.

Я резко вздрагиваю и начинаю бить себя по щекам. Острая боль возвращает в реальность, сердце колотится бешено от испуга.

— Нельзя, слышишь⁈ — вслух говорю себе. — Уснёшь — всё, конец!

Но тела я уже почти не чувствую. Руки деревянные, ноги ватные. Думаю, может, позвать на помощь?

Но кого? Кого можно звать посреди этой снежной бездны⁈

— Э‑эй! — кричу во все горло, голос тонет в ветре. — Есть кто-нибудь⁈

Ответа нет, только эхо моей собственной паники возвращается откуда-то сбоку.

Сил больше нет совсем, я сползаю на колени и прижимаю к себе Лею. Она спит, на её губах едва заметная улыбка.

Ради этой улыбки я готова на всё. Ничего, малышка, мама сильная. Мама вытащит нас. И плевать, что мама в этом теперь глубоко сомневается.

Перед глазами медленно всё расплывается. Белый снег превращается в туман.

Мозг упорно подсовывает образ Тиграна.

Холодные глаза, голос, от которого меня всегда бросало то в жар, то в дрожь.

Злость на него снова вспыхивает, но тут же гаснет, оставляя только горечь.

Пусть хоть ты меня сейчас найди, слышишь? Пусть будешь кричать, обвинять, но найди.