Через несколько минут дверь кабинета открывается, и из него выходит врач, лениво просматривая бумаги. Я сразу узнаю его — это тот самый мужчина, который тогда привёз Миру домой, когда пропал Дима. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица, пронзительным взглядом, раздражающе уверенный в себе и бесцеремонный, будто ему на всех вокруг плевать. Мои челюсти невольно сжимаются, в груди что-то неприятно покалывает.

Этот его самодовольный вид и полное равнодушие к окружающим ужасно бесит, но сильнее всего меня раздражает мысль, что Мира могла позволить ему приблизиться к себе. Сердце начинает учащённо биться, во рту появляется горький привкус ревности.

— Здравствуйте, я Мирон Андреевич, — спокойно произносит он, мельком взглянув на меня и тут же переключаясь на Соню. — Проходите.

Я встаю, подхватываю Соню на руки и вхожу в кабинет, чувствуя, как напряжение в мышцах нарастает с каждой секундой. Мирон Андреевич садится за стол, открывает карту, и даже не глядя на меня, бросает:

— Мать сегодня не смогла?

Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть в ответ, но голос всё равно звучит холоднее, чем я хотел:

— Сегодня с дочкой я.

Он наконец-то поднимает взгляд, спокойно, оценивающе смотрит на меня, будто видит насквозь, и это выводит из себя ещё сильнее.

— Что ж, похвально, хоть и неожиданно, учитывая предыдущий опыт.

— А вы вообще какое имеете право так со мной разговаривать? — с трудом сдерживая злость, говорю я.

Он спокойно смотрит на меня, чуть склоняя голову набок, будто изучая.

— Право врача, перед которым сейчас сидит ребёнок, нуждающийся в помощи, и право человека, который видел последствия вашего предыдущего воспитательного провала. Так что либо вы уберёте своё уязвлённое мужское самолюбие подальше и позволите мне работать, либо можете идти выяснять отношения к психологу через два кабинета направо.

Я стискиваю зубы, но понимаю, что устраивать скандал здесь — не вариант.

Мирон Андреевич не ждёт моего ответа и спокойно переводит взгляд на Соню, которая внимательно, но настороженно наблюдает за ним. Я отступаю на шаг, позволяя ему заняться работой, и внезапно ловлю себя на мысли, что этот грубый, циничный тип, к которому я испытываю дикую антипатию, действительно разбирается в своём деле.

Вижу, как спокойно и профессионально он взаимодействует с Соней, как она постепенно расслабляется рядом с ним, и это заставляет меня чувствовать ещё большую злость — не на него, а на себя. На то, что я сам не смог так, не сделал этого раньше.

И в этот момент до меня доходит, насколько сильно я всё запустил. Пропустил всё, что можно было пропустить, всё важное, что формирует связь между детьми и родителями. И теперь мне придётся очень постараться, чтобы вернуть их доверие и снова стать для них отцом, а не просто человеком, который случайно появляется в их жизни.

Когда занятие заканчивается и мы направляемся к выходу, Мирон останавливает меня коротким, сухим замечанием:

— Вы можете сколько угодно ненавидеть меня лично, но запомните: Соня — не инструмент, с помощью которого вы можете искупить вину перед женой. Это живой ребёнок с особенными потребностями, которому нужен стабильный и ответственный взрослый, а не папаша, появляющийся по настроению.

Смотрю на него жёстко, с вызовом, но спорить не получается — слишком точно он попал в цель.

— Я учту, — отвечаю, стараясь скрыть злость, смешанную со стыдом.

Он равнодушно кивает и возвращается к своим бумагам, оставляя меня наедине с неприятным осознанием собственных ошибок.

Сажаю Соню в машину, пристёгиваю её ремнём, краем глаза замечая, как она тихо бормочет что-то своё, словно разговаривает сама с собой. Сердце ещё не успокоилось после инцидента в реабилитационном центре, и по дороге к школе внутри меня крутится мучительная мысль, что с Соней мне в каком-то смысле проще, чем с Машей и Димой. Она особенная, но в этой особенности есть своя честность и простота. С ней я могу найти общий язык, если научусь быть терпеливым и внимательным. А вот с Машей и Димой всё сложнее.

Особенно с Машей. Я буквально физически ощущаю, как она ненавидит меня за всё то, что я сотворил.