Она не отвечает, но одного моего знания, что этот момент — наш, достаточно. Это согревает.

Дела затягиваются до обеда, и я решаю заехать в кафе — взять ей что-нибудь поесть. Выбираю тихое место, чтобы не было толпы, заказываю ей картошку фри и сок — она любит простую еду, без сюрпризов.

Мы сидим в углу, она ест медленно, сосредоточенно, а я смотрю на неё и думаю, как давно не проводил с ней время вот так, один на один. Это сложно — угадывать её настроение, следить за каждым звуком, каждым движением, но я понимаю, что должен был делать это раньше, а не прятаться за своими проблемами.

После обеда мы едем в реабилитационный центр. Соня уже привыкла к этому месту, но я всё равно держу ее за руку — её маленькие пальцы чуть дрожат в моей ладони, пока мы идём по коридору и садимся на диванчик.

Соня перебирает пальцами край своей кофточки, тихо повторяя что-то себе под нос.

Украдкой смотрю на неё, и ловлю себя на мысли о том, как сглупил. Как я вообще мог подумать, что смогу оставить её и остальных детей, как мог решить, что моя жизнь может быть полноценной без них?

Ведь я чуть было не пропустил бы всё самое важное: взросление Сони, первые попытки говорить связными предложениями, её первые маленькие победы, да и вообще, всё, что делает моих детей теми, кем они являются. Я мог бы просто стать сторонним наблюдателем, тем, кто смотрит на жизнь своих детей через экран телефона или изредка забирает их по выходным, надеясь таким образом сохранить связь, которой больше не будет. А потом, однажды, они бы взглянули на меня пустыми глазами чужих людей, которым от меня ничего не нужно.

Погруженный в свои мысли, скольжу взглядом по плакатам на стенах. Я уже начинаю волноваться, почему никто не выходит нас позвать, как вдруг краем глаза замечаю какого-то шумного пацана лет восьми-девяти. Он несётся по коридору, словно его сюда занесло ураганом, и резко задевает Соню плечом так, что она чуть не падает. Он не останавливается, бросает лишь презрительное:

— Встала посреди коридора. Отойди!

Соня замирает, её лицо сразу становится бледным, пальчики перестают двигаться, словно застыв в воздухе. Я чувствую, как внутри меня вскипает бешенство, поднимается горячей волной к горлу и сдавливает его. До этого я никогда не чувствовал такого гнева к чужому ребёнку, но сейчас не могу сдержаться и резко окрикиваю мальчишку:

— Эй, пацан, вернись-ка сюда!

Он вздрагивает и оборачивается, сначала смотрит на меня нагло, но мой взгляд, видимо, выражает больше, чем я говорю словами, потому что его наглость быстро сменяется испугом.

— Ты только что обидел мою дочь. Извинись быстро!

Он что-то невнятно бурчит себе под нос и торопливо исчезает за дверью, хлопнув ей громче, чем следовало бы. Я глубоко вздыхаю и опускаюсь перед Соней на корточки, чувствуя, как моё сердце болезненно колотится от злости и переживаний.

— Всё хорошо, маленькая, он просто глупый мальчишка, — говорю я мягко, стараясь успокоить её.

Соня поднимает глаза, и я вижу в них страх, который она не может выразить словами, и что-то внутри меня переворачивается. Она осторожно берёт мою руку, крепко её сжимает, как будто проверяя, не исчезну ли я в следующий миг. В этот момент меня накрывает с такой силой, что я едва могу дышать. Как мог уйти и оставить её один на один с миром, где всегда найдутся те, кто не понимает и не хочет понимать её?

Как я вообще мог быть настолько слепым придурком, чтобы оставить их одних? Променять их на какую-то Марину и ее сына, который мне вообще никто! А мои собственные дети в этот момент остались без моей поддержки, без моего участия. Ведь семья— это не только приятные моменты, это прежде всего ответственность и трудности, которые я просто сбросил на плечи Миры, убежав от реальности.

К счастью, ситуация быстро стабилизируется, и Соня, почувствовав моё присутствие, постепенно успокаивается, прижимаясь ко мне и осторожно хватаясь за мою руку. В этот момент я осознаю до конца, что не смогу жить без них.