— Нам надо поговорить, — говорю тихо, но уверенно.

Он медленно кивает, явно ожидая чего-то подобного, и следует за мной на кухню. Соня, почувствовав напряжение, отпускает меня и убегает в комнату к игрушкам.

Я опускаюсь на стул, сцепляю пальцы, глядя прямо перед собой, и начинаю:

— Серёж, я понимаю, ты сейчас пытаешься быть хорошим отцом, и я не буду тебе мешать. Это важно для детей, и я это уважаю. Но у нас идёт бракоразводный процесс, и я не хочу. Чтобы у тебя были какие-либо иллюзии на этот счёт. У тебя, очевидно, сейчас проблемы с жильём. Пока идёт раздел имущества, ты можешь остаться здесь и спать в зале на диване, — я поднимаю взгляд, видя, как он напряжённо слушает, и продолжаю чуть жёстче. — Но это ничего не значит. Я не хочу, чтобы ты думал, будто этим жестом я намекаю на примирение или возвращение. Я всё для себя решила. И никакими обязанностями отца, которые ты и так должен был выполнять все эти годы, ты меня больше не впечатлишь.

Сергей молчит, внимательно слушая. Лицо его серьёзное, в глазах мелькает что-то вроде боли, но он не спорит, не пытается оправдаться, только кивает.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Я всё понял, Мира. Спасибо, что разрешила остаться.

Встаёт со стула, и, не глядя на меня, уходит в зал. Тишина снова сгущается вокруг, такая плотная, что становится трудно дышать.

До вечера впервые каждый из нас проводит время в своём углу. Сергей сидит в зале и смотрит телевизор, стараясь не попадаться на глаза. Дети заперлись в своей комнате, почти не выходя оттуда, только иногда я слышу приглушённые голоса и тихий смех Маши.

Я убираю на кухне, стараясь погрузиться в домашние дела, лишь бы не думать, не чувствовать, не мучиться от осознания того, как всё это непросто. Как трудно теперь жить вместе в одной квартире и как больно, что после стольких лет жизни рядом теперь мы стали друг другу чужими людьми.

Перед сном я всё-таки решаю поговорить с детьми, хотя понимаю, что сейчас это может быть не лучшей идеей. Но замалчивать дальше уже невозможно. Вхожу в их комнату, чувствуя себя незваным гостем. Маша сидит на кровати, сжав в руках телефон и делая вид, что не замечает меня. Дима лежит на своей кровати, уставившись в планшет так, будто там написано что-то невероятно важное.

— Ребят, нам нужно поговорить, — начинаю я осторожно, садясь на край кровати Маши.

— О чём ещё? — резко бросает она, даже не поднимая головы. — Опять будешь объяснять, почему мы должны терпеть этого человека в доме?

Я вздыхаю, пытаясь не реагировать на её тон:

— Маша, он всё ещё ваш отец…

— Ага, отец года просто! — перебивает она с едким сарказмом. — Сначала ушёл к какой-то тётке с ребёнком, а теперь вспомнил, что мы тоже существуем? Он вообще в курсе, что мы не игрушки, которые можно отложить в сторонку, а потом вернуться, когда надоест?

— Я понимаю, что ты злишься…

— Нет, мам, ты ничего не понимаешь! — голос Маши звенит от возмущения, она наконец-то отрывает взгляд от телефона и гневно смотрит на меня. — Он нас предал! Бросил ради чужой женщины и её мелкого придурка! А теперь он прётся обратно, ещё и хочет, чтобы мы нормально на это смотрели?

— Он знает, что совершил ошибку. Люди могут осознавать свои ошибки, — стараюсь спокойно ответить я, но чувствую, как во мне нарастает отчаяние.

— Ошибку?! Ошибку — это двойку получить или посуду разбить, а не детей своих бросить, мам! — её голос уже переходит на крик, и я вижу, как глаза начинают блестеть от слёз. — Он просто взял и вычеркнул нас, а теперь вернулся, будто ничего не было! И ты ещё разрешила ему тут жить? Зачем?

— Потому что всё не так просто, — отвечаю я тихо, стараясь не повышать голос. — Взрослая жизнь сложнее, чем ты думаешь…

— Ой, хватит уже про взрослую жизнь! — резко встаёт с кровати Маша, сжимая кулаки. — Если взрослая жизнь — это постоянно позволять себя унижать, то я лучше останусь ребёнком! Хочешь, терпи его, но я не собираюсь!

Она выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью. Я сижу на краю её кровати, пытаясь понять, где именно я совершила ошибку. Перевожу взгляд на Диму. Он по-прежнему лежит, уставившись в планшет, и молчит.

— Дим, ты тоже так думаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.

Он долго не отвечает, а потом устало произносит: